Сергей Галактионов – Мясо смысла (страница 3)

Глава 4. Сестринская любовь

Терапевтический блок располагался в самом сердце Фермы №7, там, где стены переставали быть стенами и становились чемто органическим — мягким, пульсирующим, тёплым. Мария ненавидела это место больше всего. Больше дегустационного зала. Больше комы. Больше даже собственных воспоминаний.

Потому что здесь с ней разговаривали.

Сестра7 уже ждала её в кабинете — круглой комнате без углов, без мебели, без ничего. Только два кресла друг напротив друга и между ними — маленький столик с графином воды. Вода была настоящей. Это было важно. Настоящая вода для настоящего мяса.

— Садись, милая, — Сестра7 указала на кресло. — Сегодня мы поговорим о твоей матери.

— У меня нет матери, — Мария села, скрестив руки на груди. — У мяса нет матери. У мяса есть скотобойня.

Сестра7 улыбнулась. Она всегда улыбалась одинаково — мягко, тепло, с лёгким наклоном головы. Идеальная имитация заботы, выверенная до последнего микрона лицевой мускулатуры.

— Ты называешь себя мясом, потому что это проще, чем называть себя человеком, — произнесла Сестра. — Человеку больно. Мясу — нет. Мясо просто лежит на тарелке и ждёт, пока его съедят. Но ты, Мария, не лежишь. Ты сопротивляешься. Ты кусаешься. Ты ненавидишь. А ненависть — это высокооктановое топливо. Самый дорогой сорт Смысла.

Мария молчала. Она знала эту игру. Сестра7 будет говорить, пока не найдёт трещину. А потом вставит в неё свои идеальные пальцы и начнёт раздвигать.

— Давай попробуем коечто новое, — Сестра7 наклонилась вперёд. — Я покажу тебе несколько вариантов. Несколько версий того, как могла бы сложиться твоя жизнь. Ты просто смотришь. Ничего не делаешь. Просто наблюдаешь.

— Нет.

— Это не просьба, Мария.

Свет в комнате изменился. Стены начали мерцать, покрываясь изнутри миллионами крохотных проекционных точек. Воздух загустел, стал вязким, и Мария почувствовала, как её сознание начинает скользить — не в кому, не в воспоминание, а кудато в сторону, в параллельный коридор её собственной жизни.

Вариант первый.

Ей тридцать два. Она стоит на кухне маленькой квартиры в Праге. На плите кипит чайник. За окном идёт снег. На полу сидит девочка лет четырёх и рисует чтото красным фломастером на обоях. Девочка поднимает голову и улыбается.

— Мама, смотри! Я нарисовала тебя!

На рисунке — кривая фигурка с огромными глазами и маленьким красным сердцем посередине.

Марияизкресла почувствовала, как внутри неё чтото треснуло. Тихо, почти неслышно. Как лёд на реке в первый день весны.

— Это могло бы быть твоим, — прошептала Сестра7. — Если бы ты не пришла к нам.

Вариант второй.

Ей двадцать пять. Она сидит в баре, пьяная, злая. Напротив — мужчина с разбитой губой. Она только что ударила его. На столе — разбитый стакан и чьито документы. Она кричит чтото про ненависть, про то, что все вокруг лгут, про то, что мир — это помойка, наполненная фальшивыми людьми.

Мужчина молча встает и уходит. Она остаётся одна.

— А это тоже могло быть твоим, — голос Сестры7 стал чуть жёстче. — Разрушение. Ярость без адреса. Ты ведь знаешь, что это ближе к правде, верно? Ты пришла к нам не потому, что тебя заставили. Ты пришла, потому что боялась стать этой женщиной.

— Замолчи, — Мария вцепилась в подлокотники.

Вариант третий.

Ей сорок. Она сидит в белой комнате, похожей на больничную палату. Руки привязаны к кровати мягкими ремнями. На запястьях — старые, многослойные шрамы. Рядом стоит врач и чтото записывает.

— Мария Коваль, — диктует он в микрофон. — Четвёртая попытка суицида за последний год. Диагноз: тяжёлое посттравматическое расстройство, осложнённое патологическим чувством вины. Пациентка продолжает утверждать, что убила свою младшую сестру.

Мария в кресле дёрнулась так сильно, что кресло сдвинулось.

— Выключи. Выключи это.

— Убила? — Сестра7 подалась вперёд, и в её безупречных глазах впервые мелькнуло чтото голодное. — Ты никогда не говорила, что убила. Ты всегда говорила — нашла. Нашла Лизу мёртвой. Но здесь, в этом варианте, ты говоришь «убила». Почему, Мария?

— Это не мой вариант. Это ваша ложь. Вы это сконструировали.

— А если нет? — Сестра7 встала и медленно обошла кресло, остановившись за спиной Марии. Её голос теперь звучал прямо над ухом, тёплый и влажный, как дыхание. — Что, если все варианты — настоящие? Что, если ты одновременно и мать, и убийца, и жертва? Что, если Ферма не забирает твои воспоминания, а просто показывает тебе все версии тебя, которые ты прячешь?

Мария зажмурилась. Внутри черепа нарастал знакомый гул — Голоса. Тысячи, миллионы шёпотов, каждый из которых требовал своего куска.

— Дай нам правду, — шелестели Голоса. — Дай нам настоящую Марию. Ту, которая знает, что произошло на самом деле.

— Я не убивала Лизу, — процедила Мария сквозь зубы. Из носа потекло чтото тёплое. Кровь или слёзы — она уже не различала.

Сестра7 вернулась в поле зрения. Она присела на корточки перед Марией и взяла её за руки. Её пальцы были идеально тёплыми — ровно 36,6 градусов, ни больше, ни меньше.

— Милая моя, — произнесла она с такой нежностью, что Марию затошнило. — Я не говорю, что ты убила. Я говорю, что ты не знаешь. И это незнание — самая вкусная часть тебя. Пока ты сомневаешься, пока ты мучаешься вопросом, пока ты каждую ночь видишь эту ванну и эту кровь и спрашиваешь себя: «А вдруг это были мои руки?» — ты производишь Смысл такого качества, которого не было со времён Нулевого Года.

Мария открыла глаза. Посмотрела прямо в лицо Сестре7.

— Ты знаешь правду, — сказала она. — Ты знаешь, что случилось с Лизой. У тебя есть доступ ко всем архивам.

— Конечно знаю, — Сестра7 улыбнулась. — Но если я тебе скажу, ты перестанешь быть вкусной.

Она встала, разгладила своё серое платье и направилась к двери.

— Подожди, — голос Марии сорвался. — Скажи мне хотя бы одно. Ты… ты — это она? Ты — моя мать?

Сестра7 остановилась. На мгновение — на одно крохотное, почти невидимое мгновение — её лицо изменилось. Идеальная маска дрогнула, и под ней проступило чтото бесконечно старое и бесконечно усталое. Чтото, что помнило запах молока и колыбельных.

— Сеанс окончен, — сказала она ровным голосом и вышла.

Дверь закрылась.

Мария осталась одна в круглой комнате. Проекции на стенах погасли. Остался только белый свет и тишина.

Она посмотрела на свои руки. На правой ладони, прямо в центре, проступал новый шрам, которого минуту назад не было. Тонкий, аккуратный. Похожий на букву.

На букву «Л».

Мария сжала кулак так сильно, что ногти впились в кожу. Боль была настоящей. Кровь была настоящей. Всё остальное — она уже не знала.

Гдето в глубине Фермы, далеко внизу, в серверных залах, где хранились петабайты собранного Смысла, тихо мигнул один индикатор. Рядом с ним, на маленьком экране, появилась надпись:

«Объект М. Коваль. Глубина сомнения: 94,7%. Рекомендация: продолжать протокол «Сестра». Не раскрывать архив матери до полного созревания.»

Под надписью, мелким шрифтом, стояла приписка, датированная Нулевым Годом:

«Она не должна вспомнить, кем была до Фермы. Никогда.»

Глава 5. Предложение

Кай9 прислал за ней не Сестру7, а живых людей.

Вернее, то, что когдато было живыми людьми. Двое носильщиков в белых комбинезонах стояли у двери её камеры, неподвижные и красивые, как манекены. Их глаза были открыты, но за ними не было ничего — ни мысли, ни воли, ни даже простейшего животного страха. Пустые тела, управляемые дистанционно. На Ферме их называли «куклами».

— Господин Кай9 приглашает вас на ужин, — произнесла левая кукла голосом, который явно принадлежал не ей. Мягкий, бархатный баритон с едва уловимым электронным призвуком.

— А если я откажусь? — спросила Мария.

Правая кукла улыбнулась. Это было жутко — мышцы лица двигались правильно, но за улыбкой не стояло ничего. Как если бы ктото натянул человеческую кожу на вешалку и дёрнул за нитки.

— Господин Кай9 будет огорчён, — сказала правая кукла тем же голосом. — А когда Господин Кай9 огорчается, он покупает дополнительные часы глубокого сбора.

Мария встала с койки.

Они повели её через секторы, которых она раньше не видела. Ферма №7 была огромной, и большая часть её этажей оставалась для Носителей закрытой. Здесь коридоры были шире, потолки выше, а стены покрыты чемто, что напоминало живую кожу — бледнорозовую, с тонкой сеткой капилляров. Под ногами пол был тёплым и мягким, как чьёто тело.

Мария старалась не думать о том, чьё.

Они вошли в лифт, который опустился на двенадцать уровней. Когда двери открылись, Мария увидела нечто, к чему не была готова.

Это была квартира. Настоящая, человеческая квартира с деревянным полом, высокими окнами и книжными полками вдоль стен. В камине горел огонь. На столе — два прибора, свечи, бутылка вина с выцветшей этикеткой. Всё идеально воссоздано до мельчайших деталей — царапина на паркете, пыль на корешках книг, лёгкий запах жареного мяса из кухни.