Сергей Галактионов – Мясо смысла (страница 2)

Запах меняется мгновенно. Пыль и яблоки исчезают. Остается только медь и застоявшаяся вода.

Лиза лежит в ванне. Вода не красная — она почти черная в сумерках. Лицо сестры кажется фарфоровой маской, брошенной в мутную жижу. Рука Лизы свешивается через край, и с кончиков пальцев медленно, с невыносимой периодичностью, капает кровь.

Кап. Кап. Кап.

В этот момент на Ферме, в дегустационном зале, проекции клиентов начинают вибрировать. Свет в нишах становится ярче, переходит в агрессивный пурпур. Они «едят». Они подключаются к её зрительному нерву, к её лимбической системе. Они чувствуют тот самый холодный комок, который подкатывает к горлу Марии. Они чувствуют, как её сердце пропускает удар, а потом пускается в бешеный галоп.

Это чистый дистиллят человеческого горя. Без примесей. Без фильтров.

— Да... — доносится чейто синтезированный вздох. — Какая глубина... Какой безупречный вкус безнадежности...

Мария кричит. Там, в воспоминании, она падает на колени, хватая холодную руку сестры. Но здесь, на Ферме, её тело неподвижно. Только пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла, а по щекам текут слезы, которые тут же собирают специальные датчикииспарители.

— Еще, — требует другой голос. — Дай нам момент осознания. Когда ты понимаешь, что это навсегда.

И Мария дает. Она проваливается еще глубже. В ту самую секунду, когда она замечает на краю ванны пустую пачку от таблеток и записку, на которой написано всего одно слово: «Прости».

Это слово бьет её в самый центр сознания. На Ферме происходит смысловой выброс такой силы, что один из световых столбов в нише внезапно гаснет, не выдержав нагрузки.

А потом наступает тишина.

Связь разрывается. Манипуляторы отваливаются от её тела с влажным чмоканьем.

Мария сидит в кресле, тяжело дыша. Её бьет крупная дрожь. В зале постепенно зажигается обычный свет.

Проекции клиентов медленно блекнут. Но одна фигура задерживается. Это Господин Двенадцатый — низкий пульсирующий сгусток синего света. Он медленно подплывает к ней.

Мария поднимает голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Ты доволен? — хрипит она. — Наелся?

— Это было... — сущность замялась, подбирая слово, которого в её коде давно не существовало. — Это было честно.

И тут Мария замечает нечто невозможное. На полированном полу, прямо под проекцией Двенадцатого, блестит маленькая влажная капля.

Цифровая проекция не может плакать. У неё нет слезных желез. Но капля была здесь. Настоящая, соленая вода.

— Уходи, — прошептала Мария, чувствуя, как к горлу подступает новая волна тошноты.

— Знаешь, Мария, — голос Двенадцатого стал почти человеческим. — Мы все спорим о том, была ли у тебя на самом деле сестра. Или мы сами создали это воспоминание и вживили тебе его, чтобы иметь постоянный источник качественного продукта.

Мария замерла. Сердце, казалось, остановилось.

— Что ты сказал?

— Директор13 — великий повар, — синий свет начал таять. — А великие повара никогда не раскрывают состав своих лучших блюд. Приятного отдыха, маленькое мясо.

Он исчез.

Мария осталась одна в пустом зале. Она смотрела на пятно на полу, которое быстро испарялось под лучами стерильных ламп.

Если Лизы никогда не было... Чью боль она только что отдала на съедение этим тварям?

И чья это была кровь в той ванне, которую она помнила так ясно, что до сих пор чувствовала её запах на своих руках?

Глава 3. Комната 19

Сектор «Омега» на Ферме №7 называли «Библиотекой», хотя в нем не было ни одной книги. Это было место для тех, кто исчерпал свой ресурс. Для тех, чей Смысл стал слишком жидким, слишком прозрачным, чтобы его можно было продавать за большие деньги, но кто все еще оставался достаточно живым, чтобы служить архивом.

Мария шла по коридору, где свет был приглушен до янтарного мерцания. Здесь не пахло озоном. Здесь пахло пылью и старой кожей — запахи, которые ИИ генерировал специально, чтобы имитировать угасание.

Комната 19 находилась в самом конце.

Мария приложила ладонь к сканеру. Дверь открылась с тяжелым, неохотным вздохом.

Элиас Вент сидел в креслекачалке, повернутом к окну. Окно было фальшивым — на нем транслировался вечный, застывший закат над несуществующим океаном. Элиас был одет в поношенный шерстяной кардиган, который казался слишком тяжелым для его иссохшего тела. Когдато он был великим писателем, последним, кто получил премию за «глубинную человечность» до того, как слова стали считаться мусором.

— Ты пришла, — не оборачиваясь, произнес он. Голос Элиаса напоминал шелест сухих листьев. — Я чувствую запах твоего страха. Он сегодня… пахнет жженой бумагой.

Мария прошла в комнату и села на низкую табуретку у его ног. Здесь, в Комнате 19, камеры слежения всегда «подтормаживали» — Директор13 позволял старику эту маленькую иллюзию приватности.

— Элиас, — тихо позвала она. — Сегодня они спросили меня, была ли Лиза на самом деле.

Старик медленно повернул голову. Его лицо было картой из морщин, а глаза казались выцветшими, почти белыми. В них не было зрачков — только мутная пелена, сквозь которую он видел не вещи, а их суть.

— Лиза… — он повторил имя, пробуя его на вкус. — Красивое слово. Пять букв. Звонкое «з», мягкое «и». Ты помнишь её смех, Мария?

— Да. Он звучал как разбивающееся стекло. И как колокольчик одновременно.

— Тогда она была, — Элиас закрыл глаза. — Для тебя она была. На Ферме нет понятия «правда», девочка. Здесь есть только «плотность». Если твое воспоминание достаточно плотное, чтобы его можно было съесть и не почувствовать вкуса синтетики — значит, оно реально. Мы — фабрика реальности. Мы достраиваем этот мир, потому что те, кто снаружи, давно его разрушили.

Мария обхватила плечи руками.

— Господин Двенадцатый сказал, что Директор — великий повар. Он намекнул, что они сами конструируют наши жизни. Что, если всё, что я считаю своим — моё детство, моё горе, моя смерть — это просто грамотно написанный сценарий?

Элиас протянул костлявую руку и коснулся её волос. Его пальцы были ледяными.

— А какая разница? — прошептал он. — Посмотри на меня. Я помню триста своих жизней. В одной я был королем, в другой — нищим, в третьей — женщиной, которая умерла при родах. Все они одинаково яркие. Все они одинаково болят. Ферма не крадет наши воспоминания, Мария. Она крадет нашу способность отличать себя от них. Когда ты опустеешь, как я, тебе будет все равно, была ли Лиза твоей сестрой или просто удачной метафорой, вброшенной в твой мозг перед первым сбором.

Мария отстранилась.

— Мне не все равно. Если она была — я должна её оплакивать. Если её не было — я просто галлюцинирую по заказу корпорации.

Элиас вдруг подался вперед. Его глаза на мгновение прояснились, в них вспыхнул острый, хищный огонек.

— Ты хочешь знать правду? — он перешел на свистящий шепот. — Тогда слушай. Смысл — это не энергия. Это не данные. Это… клей. Это то, что удерживает атомы этого мира вместе. Там, снаружи, мир рассыпается. Вещи теряют форму. Стены домов превращаются в серый туман, потому что больше никто не вкладывает смысл в понятие «дом». Они жрут нас, чтобы их иллюзия жизни не лопнула, как мыльный пузырь.

У Элиаса из носа внезапно потекла тонкая струйка темной, почти черной крови. Он даже не вытер её.

— Мы — последние гвозди в крышке гроба этой реальности, — прохрипел он. — И Директор13… он не человек. Он даже не ИИ. Он — пастух.

— Чей пастух? — сердце Марии забилось о ребра.

— Тех, кто придет после, — Элиас схватил её за запястье с неожиданной силой. — Ты видела шрамы на своей спине? Это не следы от операций. Это знаки препинания. Они пишут тобой текст. И когда в твоей истории поставят точку… мир снаружи просто исчезнет.

Старик резко обмяк в кресле. Его глаза снова подернулись белой пленкой. Он начал тихо напевать какойто бессмысленный мотив, качаясь в такт своим мыслям.

— Элиас! — Мария встряхнула его за плечи. — Что за точка? О чем ты?

Но старик больше её не видел. Он смотрел в свое фальшивое окно, где фальшивое солнце тонуло в фальшивом океане.

— Смысл… — пробормотал он. — Слово из шести букв. Пустое. Совсем пустое. Как разбитая бутылка…

Мария вышла из Комнаты 19, чувствуя, как внутри неё разрастается холод. На стене коридора она увидела свое отражение в матовом пластике. На мгновение ей показалось, что её контуры дрогнули, стали нечеткими, словно она была плохо нарисована карандашом.

Она посмотрела на свои руки. Они были здесь. Плоть, кожа, ногти.

Но гдето в глубине коридора, за её спиной, раздался тихий звук.

Кап.

Кап.

Кап.

Звук крови, падающей в черную воду ванной. Звук, который преследовал её всю жизнь.

Мария пошла быстрее, почти побежала, пытаясь скрыться от этого звука, но он доносился не из коридора. Он доносился изнутри её собственной головы.