Сергей Галактионов – Хронограф (страница 2)

Я вгляделся. На первый взгляд – обычные данные. Шум, флуктуации, стандартное отклонение в пределах нормы. Но потом я увидел то, на что она указывала.

Аномалия.

Крошечная, на грани разрешения приборов. Два значения энергии детектированных частиц – в моментах, разделённых микросекундами – были идентичны. Не похожи, не близки – абсолютно идентичны. До двенадцатого знака после запятой.

Это было невозможно. В квантовой физике ничто не бывает идентичным до двенадцатого знака. Соотношение неопределённостей Гейзенберга этого не допускает. Это как бросить два кубика и получить одинаковый результат – не с шестью гранями, а с миллиардом граней каждый.

– Это ошибка записи, – сказал я, но голос мой звучал неуверенно. – Сбой в системе регистрации.

– Я так и подумала сначала. Но потом проверила сырые данные. Все каналы. Все детекторы. Совпадение – на всех. И вот ещё что. – Она пролистнула на несколько экранов вниз. – Я нашла такие же совпадения в данных первого и второго запусков. Шесть случаев. И знаешь, что самое интересное?

– Что?

– Временные интервалы между ними. Они кратны одному и тому же числу. – Она посмотрела на меня поверх очков. – Семьдесят три целых две десятых наносекунды. Каждый раз – точное кратное этого числа. Один раз – ровно семьдесят три и две десятых. Другой – сто сорок шесть и четыре десятых. Третий – двести девятнадцать и шесть десятых. И так далее.

Я откинулся на спинку стула. Мозг лихорадочно работал. Если это не ошибка – а шесть совпадений на разных запусках не могли быть ошибкой – то это означало… что?

– Ты хочешь сказать, что «Нить» генерирует периодический сигнал? – спросил я.

– Не генерирует. Принимает.

Мы помолчали. За окном «Кофеина» темнело. Октябрьские сумерки в Дубне наступают рано – к семи вечера уже почти темно. Фонари на улице Векслера зажглись, и в их свете начал моросить мелкий дождь.

– Принимает откуда? – спросил я, хотя, кажется, уже начинал понимать.

– Вот это, – сказала Наташа тихо, – я и хочу выяснить. С твоей помощью.

Она смотрела на меня, и в её глазах – карих, тёмных, как октябрьский вечер за окном – я увидел то, чего не видел раньше. Не романтический интерес – нет, до этого было ещё далеко. Но – доверие. Она выбрала меня. Из всех людей в институте – меня. Потому что я был калибровщиком. Потому что я знал «Нить-7» лучше, чем кто-либо – каждый её болт, каждый контакт, каждый капризный детектор. И потому что – я увидел это в её глазах – она верила, что я пойму.

– Когда начнём? – спросил я.

Она улыбнулась. Впервые за полтора года нашего знакомства – по-настоящему улыбнулась. Не вежливо, не дежурно. Так, словно я сказал именно то, что она хотела услышать.

– Прямо сейчас.

Мы работали до трёх часов ночи. Наташа расположилась за моим рабочим столом в лаборатории – я дал ей свой пропуск, и ночной охранник, привыкший к моим поздним визитам, пропустил нас без вопросов. Я поставил ей чай из автомата на втором этаже (она поморщилась, но пила), а сам сел за терминал управления «Нитью» и начал поднимать логи.

«Нить-7» была, если описывать её на пальцах, очень большой и очень дорогой машиной для создания очень маленьких дырок в пространственно-временном континууме. Она занимала весь подвальный этаж корпуса «Б» – три зала, соединённых тоннелем ускорителя. В её основе лежал принцип, предложенный ещё Кипом Торном в девяностых: если сконцентрировать достаточно энергии в достаточно малом объёме, можно вызвать локальное искривление пространства-времени, достаточное для создания микроскопической «кротовой норы» – прокола в ткани реальности. Торн предполагал, что для этого нужна энергия, сопоставимая с массой Юпитера, переведённой в чистую энергию по формуле Эйнштейна. Мы – наша группа под руководством Штерна – нашли способ обойти это ограничение.

Или нам казалось, что нашли.

Метод Штерна основывался на квантовом резонансе. Вместо того чтобы пытаться продавить пространство-время грубой силой, мы использовали когерентный пучок – «гравитонный лазер», если упрощать, – чтобы «раскачать» структуру вакуума на резонансной частоте. Так ребёнок может раскачать тяжёлые качели, если толкает их в нужном ритме. Наша «Нить» толкала пространство-время в ритме, и с каждым толчком амплитуда искривления росла.

На третьем запуске мы достигли искривления в десять в минус пятнадцатой степени метра. Это ничтожно мало – в тысячу раз меньше протона. Но это было первое в истории контролируемое искривление пространства-времени, созданное в лабораторных условиях. Наша статья в «Nature» набрала двести тысяч просмотров за первую неделю. Нобелевский комитет, по слухам, уже присматривался к нашей работе.

Но то, что обнаружила Наташа, было чем-то совершенно другим.

К двум часам ночи мы обработали данные всех трёх запусков и подтвердили: аномалий было не шесть, а двадцать три. Наташа пропустила семнадцать, потому что работала только с опубликованными данными, а мы публиковали не всё. В сырых логах детекторов – тех, что хранились в нашей внутренней базе – было ещё семнадцать случаев абсолютного совпадения значений. И каждый – через интервал, кратный 73,2 наносекунды.

– Это не может быть случайностью, – сказала Наташа. Она сняла очки и потёрла переносицу. Под её глазами легли тени. – Двадцать три совпадения с точностью до двенадцати знаков на периодической сетке. Вероятность случайного совпадения – десять в минус двести восьмидесятой степени. Это… – она помолчала, – это больше, чем число атомов в наблюдаемой Вселенной, возведённое в третью степень.

– Я знаю, – сказал я.

– Тогда что это?

Я повернулся к ней на стуле. В мертвенном свете лабораторных ламп её лицо казалось бледным, почти прозрачным. Тени под глазами делали её похожей на призрака – прекрасного и тревожного.

– Наташа, – сказал я, – сегодня днём, перед тем как ты написала мне… со мной произошло кое-что. – Я замолчал. Как рассказать о таком? Как сказать: «Я встретил себя из другого времени» – и не быть принятым за сумасшедшего? – Я видел… человека. В коридоре. Он выглядел как я. Старше, но – как я. И он знал моё имя. Он сказал… – Я сглотнул. – Он сказал, что «Нить» работает лучше, чем мы думаем. Намного лучше. И намного страшнее.

Наташа не засмеялась. Не отшатнулась. Не посмотрела на меня как на психа. Она смотрела на меня долго, внимательно, и выражение её лица менялось – от удивления к сосредоточенности, от сосредоточенности к чему-то похожему на узнавание.

– Он сказал что-нибудь ещё?

– Двенадцатое апреля. Сто восемьдесят два дня. И… – Я запнулся. – Он сказал: «Береги Наташу».

Тишина в лаборатории была абсолютной. Даже вентиляция, кажется, затихла. Только тихо гудели серверы в стойке у стены – постоянный, почти неслышный гул, к которому я так привык за годы работы, что замечал его только в моменты полной тишины.

– Семьдесят три и две десятых наносекунды, – сказала Наташа наконец. Голос её был ровным, но я видел, как дрожат её пальцы на крышке ноутбука. – Знаешь, что это за число?

– Нет.

– Обратная величина частоты. Тринадцать целых шестьдесят одна сотых гигагерца. Это частота перехода между сверхтонкими уровнями основного состояния атома водорода. Длина волны – двадцать один сантиметр. Линия HI.

Я знал, что такое линия двадцать один сантиметр. Каждый, кто хоть немного интересуется астрономией, знает. Это универсальная частота – самая распространённая спектральная линия во Вселенной. Водород – самый распространённый элемент. Его излучение на частоте 1420 мегагерц пронизывает всё межзвёздное пространство. Программы поиска внеземного разума – SETI – десятилетиями слушали именно эту частоту, потому что любая достаточно развитая цивилизация знала бы о ней и могла бы использовать её для связи.

Но частота Наташиной аномалии была не 1,42 гигагерца. Она была 13,61 гигагерца. Ровно в десять раз больше? Нет, не ровно. Но…

– Девятый обертон, – сказал я вслух. – Девятая гармоника линии HI.

– Не просто девятая гармоника. Точнее – 9,585… – Наташа надела очки и защёлкала клавишами. – Смотри. Если взять квадратный корень из числа Пи, умножить на частоту линии HI в герцах, разделить на скорость света в вакууме… Получается число, которое с точностью до восьмого знака совпадает с обратной постоянной тонкой структуры. Сто тридцать семь целых и…

– Стой, – сказал я. – Подожди. Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что кто-то – или что-то – использует фундаментальные физические константы как… как язык. Как алфавит. И отправляет нам сигнал через нашу собственную установку.

Мы смотрели друг на друга. Мне показалось, что в этот момент я впервые увидел её по-настоящему – не как коллегу, не как объект неразделённой влюблённости, а как человека, который стоит на краю обрыва и смотрит вниз, и одновременно боится и хочет прыгнуть. Она была такой же, как я. Она чувствовала то же, что и я. Мы оба знали, что только что наткнулись на нечто огромное – настолько огромное, что оно не помещалось в голове.

– Кто? – спросил я. – Кто отправляет?

Наташа медленно покачала головой.

– Может быть, вопрос не «кто», а «когда».

Глава 3. Аркадий Борисович

Аркадий Борисович Штерн, руководитель проекта «Нить-7», был одним из тех людей, которые, кажется, родились стариками. Ему было шестьдесят три, но он выглядел на семьдесят пять, ходил с тростью (артрит левого колена), носил костюмы-тройки, которые были не просто старомодны, а антикварны, и обращался ко всем на «вы» – даже к лаборантам и уборщицам. Он был блестящим физиком – одним из лучших в стране, а может быть, и в мире. Он был также упрямым, раздражительным, нетерпимым к глупости и совершенно невыносимым в быту человеком. Три жены ушли от него, двое детей не разговаривали с ним годами. Его единственной настоящей привязанностью была физика – и, как я подозревал, «Нить-7», которую он любил, как другие любят детей.