Сергей Фомичев – Роман с феей (страница 42)

– Допустим. – Она слегка наклонила голову, демонстрируя умеренное любопытство.

– И вот я смотрю на ваших друзей. За исключением этого мрачного графа, хранителя библиотеки, чем заняты они? Имея дармовую волшебную силу, вы не стараетесь переделать человечество или помочь его развитию, прибавить добра или убавить зла; не занимаетесь поиском новых знаний или распространением старых, не пытаетесь даже занять более значимую роль в большом мире, возглавить его или хотя бы опекать исподволь, а предпочитаете просто скрываться от всех, прятаться по всяким подвалам. Да и в собственной вашей среде – тишь да гладь. Никакой священной войны со злом, никаких орденов, хранящих равновесие. Вы просто прожигаете жизнь, растрачиваете полученный от предков потенциал. Вы напоминаете аристократию в давно и насквозь буржуазной стране. Держитесь своим мирком и проедаете остатки поместий, в то время как жизнь, настоящая жизнь, уходит.

Он сделал паузу, чтобы выковырять из раковины и съесть какого-то моллюска, и девушка решила ответить:

– Когда-то давным-давно мы пришли к мысли, что лучше не вмешиваться в естественные процессы, – сказала она. – Пусть всё идёт своим чередом.

– И с тех пор не подвергали это решение критике? – удивился Николай. – А вам не кажется, что естественные процессы включают в себя разнообразных участников, в том числе и вас самих? И ваше вмешательство было бы столь же естественно, как деятельность учёных или меценатов.

– Мы, наверное, вмешаемся, если мир окажется под угрозой. До тех пор это не наш уровень проблем.

– Удобная позиция. «Вдруг война, а я устал». Ждёте, когда на Землю прилетит астероид?

– Думаю, и с астероидом должно справиться само человечество. Нет, я имею в виду сбой в тонких материях.

– Превосходно! Особенно если никто ничего не знает об этих тонких материях.

– Мы не жалуемся. – Айви отбила атаку и перешла в наступление: – Ну а чем занимались вы? Спасали мир, пока мы погрязали в декадансе и протирали на паркетах бальные туфли?

– Вы же знаете, я бродяжничал. То есть, по сути, занимался тем же, чем и вы – бухал на вечеринках, тусовался, бездельничал, – только мне при раздаче досталось общество, стоящее ниже вашего на несколько уровней. В противном случае мне не пришло бы и в голову грабить фонтан, хотя я запросто мог залезть в него ради шутки, словно какой-нибудь гусар или десантник.

– Ради шутки? – Она нахмурилась, и её обеспокоенность выглядела натурально. – Надо будет как-то обезопасить источник от подобной напасти. А до того? Чем-то вы занимались? – Айви вернула на лицо улыбку. – Я имею в виду, чем-то, что придавало смысл существованию.

– Я писал книгу.

– Вот как?

– Да.

– Так вы писатель?

– Нет. Скорее, читатель. Потому что писал я книгу о писателях.

Они выпили ещё по чарочке кальвадоса.

– Сегодня мы не за рулём, можно особенно не притормаживать, – провозгласил Николай, ощущая приятное расслабление и тепло.

– И о чём она, ваша книга о писателях? – спросила Айви.

– Ах да. Я сравнивал писателей времён холодной войны по обе стороны занавеса. Это ведь было эпическое противостояние, и, как всякое эпическое противостояние, оно обязано было породить подобия в культуре вообще и в литературе в частности, сродни тому, как в квантовой физике рождаются частицы и античастицы. Я пытался подобрать пары авторов или пары книг, близкие по стилю или жанру или похожие в чём-то ещё, и проанализировать их. Ну, знаете, как если бы в контексте культуры и литературы тридцатых годов сравнивать «Унесённые ветром» Маргарет Митчелл и «Тихий дон» Михаила Шолохова. Гражданские войны, судьбы, любовь.

– Понятно, – кивнула она. – И любопытно.

– Да. Но тридцатые годы мне не близки. Я их не понимаю, не знаю лично, воспринимаю как давнюю историю. А холодная война закончилась совсем недавно, и этот контекст мне вполне понятен. Он до сих пор ощутим. И литература того периода была разделена занавесом, но не слишком плотным, чтобы избежать взаимного проникновения. Вот, к примеру, достаточно явная и известная параллель – Артур Хейли и Илья Штемлер. Их, так сказать, производственные романы. Но тут мы имеем дело скорее с подражанием, чем с подобием и противостоянием. А мне было интересно найти то, что вызрело независимо, параллельно и при этом пересекалось бы смыслами, символами. Куда больше моему замыслу соответствовали, например, Ян Флеминг и Богомил Райнов.

– Но Райнов болгарин, если я не ошибаюсь?

– Да, верно, болгарин. Но национальность в данном случае не имеет значения, а Болгария была по эту сторону занавеса, вернее по ту, раз уж мы сейчас во Франции. Гораздо хуже, что пара всё же не сложилась. Райнову не хватало пародийности, куража, глянца Флеминга. Его герой был слишком прозаическим, настоящим, хотя вместе с тем и полной выдумкой.

– Да. – Айви кивнула и сделала маленький глоток из чарки. – Я понимаю. Наверное, сложно подбирать подобия и анализировать их, будучи воспитанным лишь в одной из культур, а не в них обеих.

– Верно. Но мне удалось найти настоящее сокровище. Венедикт Ерофеев и Харли Томпсон. Вот они знаковые фигуры! Маркеры, маяки, якоря одновременно культуры и субкультуры по обе стороны железного занавеса. Оба были отвергнуты истеблишментом, но со временем стали культовыми. А их книги – это как Инь и Ян, разное и подобное сразу.

– Ерофеева принято сравнивать с Радищевым, нет?

– Это, конечно, сразу напрашивается. Но ведь можно проводить параллели во времени, а можно в пространстве. Мне интересно было переосмыслить тот культурный контекст, который лишь недавно ушёл в историю. Ещё по свежим следам, но уже без перестроечной обличительной конъюнктуры.

Он закончил с салатом и приступил к горячему – рису со всё теми же креветками. Впрочем, там присутствовали и другие ингредиенты, названий коих он перечислить не взялся бы.

– У обоих своеобразная дорожная история, – продолжил он. – Разумеется, в Советском Союзе имелась своя специфика, и вместо личного автомобиля наш герой использовал электричку. Но в обоих случаях это был самый массовый транспорт. Так сказать, «Большая красная акула» против «Длинной зелёной, пахнущей колбасой». Перспективной мне показалась поначалу идея Лас-Вегаса, как места ссылки. Своеобразного сто первого километра в мире капитализма. У каждого из народов был свой ад. Кстати, только побывав с вашей подачи в Вегасе, я понял, насколько близок оказался в своей гипотезе. Но конечно, Лас-Вегас – это не Петушки, а Москва. Москва вообще у нас и Вашингтон, и Нью-Йорк, и Силиконовая долина с Голливудом, и всё остальное. А возьмём персонажей. Казалось бы, ничего общего. Но как творчески они подходили к приёму всевозможных стимуляторов! Разве что у Томпсона шли эксперименты с наркотиками, а у Венечки – с алкоголем. Да, у нас развитие приняло несколько иные формы, более политизированные, что ли. Зато появился особый культурный пласт. Поколение дворников и сторожей – вот наша гонзо-журналистика!

– Это не лишено интереса, – согласилась овда. – Два мира – два Шапиро, так, кажется, у вас говорят?

– Угу. – Николай принялся за еду. – Как-то так.

– Ну а, например, «Низший пилотаж» Ширянова, не эта ли книга подобна «Страху и ненависти в Лас-Вегасе»?

– А вы неплохо разбираетесь в нашей литературе, – одобрительно кивнул Николай.

– Разбираетесь вы, я просто читаю, – мягко осадила его Айви.

– Туше. Но вы опять ищете прямые аналогии. Ведь, если подумать, кроме наркотиков, эти книги ничего не связывает. Разный стиль, атмосфера. И потом, это уже совсем другая эпоха. Это не холодная война, а скорее закат империи. Обычный рассказ о потерянном поколении, которое никуда и ни к чему не стремилось, но и страна вокруг никуда уже и ни к чему не стремилась, так что, по гамбургскому счёту, одно от другого не отличалось. Нет, тут чистый эскапизм отчаяния. Да и потом, в «Пилотаже» отсутствует сюжетная целостность. Отдельные новеллы. Скорее, конкурентом Ерофеева в моём проекте являлся «Заповедник» Довлатова. Там тоже имеется масса параллелей. Но Ерофеев мне показался наиболее подходящим для раскрытия темы.

– И что стало с вашей книгой, она вышла?

– Я так и не дописал её, – вздохнул Николай и немедленно выпил. – Не знаю уж, что стало главной причиной. Честно говоря, навалилось тогда многое. Начал сам экспериментировать с алкогольными напитками, с травкой. Хорошо, что не добрался до колёс и тяжёлых наркотиков. На них попросту не хватило денег. Но я успел разослать первые главы в самые толстые журналы, какие только нашёл, в издательства. Увы, никому не показалась интересной ни тема, ни исполнение, так что от экспериментов с водкой я перешёл на регулярное потребление.

Николай старался говорить без пафоса, так, чтобы не выглядело, будто он жалуется на жизнь. Он давно понял, что женщинам нельзя жаловаться на жизнь, если ты рассчитываешь на их благосклонность. Особенно таким женщинам, как эта. Поэтому, чтобы разбавить впечатление, он сменил тему на более весёлую:

– Сейчас я смог бы запросто написать монографию по придорожным кафе, туалетам и автозаправочным станциям мира, если бы сумел, конечно, привязать конкретные впечатления от исследованных объектов к конкретной стране или региону. Но, увы, большинство наших остановок растворилось в континууме.