Сергей Филимонов – Все говорящие (страница 23)

Марон не очень удивился, когда они оба оказались на кухне. И когда морда зверя осторожно легла на самый край корзины с яйцами.

— Ты что, голодный? Тебя не кормили? А, понимаю! Ты хочешь, чтобы я это съел!

Марон взял валявшийся тут же большой нож и, надбивая им одно яйцо за другим, проглотил подряд несколько штук сырыми.

Боль во рту вроде бы попритихла. Да и тошнило теперь как будто меньше.

Он встал и шагнул к бочке с пивом. Но волк заслонил ему дорогу. Потом повернулся и посмотрел на стоявшие в стороне бутылки с красным вином, как бы желая сказать: «Ну, если тебе так уж хочется выпить — бери лучше это».

После яиц был творог, после творога — крапивный салат, и все это обильно запивалось вэдонгским. Тримальхионово пиршество продолжалось до тех самых пор, пока восточный край неба не начал алеть уже довольно явственно. Тогда Марон вышел во двор, вылил на гудящую голову несколько ведер колодезной воды и отправился в свою келью — спать.

Но за полчаса до сигнала к подъему рассветную тишину разорвал в клочья чей-то истошный крик:

— Командор повесился!

День поминовения

Черная, как скала, пантера командора, вывезенная им откуда-то с Юга, еще около двух недель бродила по двору. Хищники, как правило, живут недолго — лет десять-пятнадцать. Потом слепнут глаза, разлаживается координация движений, выпадают зубы, и, если зверь не погибнет от голода, его добьют образующиеся к этому времени во всех внутренних органах опухоли.

Но, видимо, есть в Поиске и Посвящении какая-то своя, особая магия. Союз зверя и человека — это одна дорога на двоих, и конец ее — тоже один на двоих. И если суждено рыцарю дожить до преклонных лет, зверь состарится только вместе с ним.

Покончив с собой, командор своими руками разорвал союз. Пантера дряхлела стремительно. Ее нефритово-зеленые глаза подернулись белесой мутья, потускнела лаково-черная шерсть, одрябли еще недавно упругие мышцы…

Короче говоря, в день Завершения Лета ее похоронили рядом с крихенским командором. Покойный, не тем он будь помянут, был порядочная сволочь, но все же умер рыцарем, и его зверь не пережил его. Так всегда бывает, когда умирает настоящий рыцарь.

Малленским заговорщикам повезло куда меньше. Магистр провинции был обезглавлен ударом меча. Точно так же было поступлено с командором Маллена. Остальных схваченных за руку попросту изгнали из Ордена. Решающей уликой послужили подробнейшие чертежи атомного реактора, выполненные тушью на тончайшем батисте — именно их привез из Илорта глава Фиолетовой.

А вот магистр Оранжевой — отвертелся. Отвертелся самым элементарным способом: попросту заявил, что он ничего не видел и не слышал. Разумеется, ему никто не поверил. Но против него улик не было, да и рудник разыскать не удалось. Бессильной оказалась даже память Рэн — некогда Рэна из Гвальта, излазившего все заброшенные шахты Гвальтских гор.

— Да брось ты, не переживай, говорил ей Тырнат. — Никуда тот рудник не денется. Будем искать. Тебе сейчас другое важнее, тебе Марона надо вылечить!

А Марон проболел почти всю осень. Ему становилось то лучше, то опять хуже. Однако в день Равноденствия он потребовал горячей воды и бритву и, ругаясь обидными словами, сбрил отросшую бороду. С этого момента, как отметила Рэн, его состояние начало понемногу улучшаться.

И вот в дождливое и пасмурное утро последнего дня октября из-за дверей кельи Марона раздался звучный хохот.

При появлении Рэн произошло некоторое замешательство: Марон быстро спрятал под одеяло какую-то книгу. Но Рэн успела разглядеть надпись на обложке. Не обращая внимание на протесты, она отобрала спрятанное и раскрыла на заложенной странице.

— Та-ак. «Похождения импотента», стало быть, наслаждаешься? «Напихала ему в зад жгучую крапиву и, пока несчастный извивался, подобно мартовской кошке, принялась перед ним раздеваться. Но даже если бы то, что должно быть твердым, было бы таковым, то от созерцания тощего и кособокого тела колдуньи оно все равно сделалось бы мягким», — с выражением прочла она. — Да ты не смущайся, там в следующей главе три мудрых отшельника с ним еще и не то сделали. А если серьезно, то патологией у целителей считается не интерес к подобным сюжетам, а как раз его отсутствие. Так что я очень рада. Ты уже выздоравливаешь. Это во-первых. А во вторых, — Рэн сделала паузу. — А во-вторых, тебе сегодня вечером разрешается встать и принять участие в празднике.

Марон не сказал ни слова. Только улыбнулся. Хотя последний день октября вовсе не располагает к улыбкам.

Вообще говоря, все дни и ночи в крепостях похожи один на другой. Но есть ночь, когда меркнут даже огни на башнях, ибо ярче них начинает пылать дорога от ворот к кладбищу, словно превращаясь в поток раскаленных углей. Рыцари, офицеры, странники, люди Ордена — от командора до самого юного воспитанника — зажигают свечи от факела и идут с ними к могилам, чтобы оставить их там в знак вечной и светлой памяти. И каждый из них съедает кусок лепешки и пьет пиво. И первый глоток — всегда на землю, для ушедших…

Таким обрядом издревле отмечается День Поминовения — последний в октябре. Горят свечи. И будут гореть до тех пор, пока не сгорят совсем. Гасить их нельзя — это означает проклятие.

А наутро останутся только маленькие лужицы застывшего сала, смешанного с воском. Их склюют синицы и растаскают мыши. Мертвые вернутся к мертвым, а живые — к живым. Осень сменится зимой. Но и она не будет длиться вечно: тронется лед на реках, почернеет и растает снег, вспыхнут костры весеннего праздника, наступит и пройдет лето, пожелтеют и опадут листья кленов, берез и рябин, и вновь загорятся огоньки на кладбищах…

Жизнь не умрет никогда, что бы ни случилось.

— Привет тебе, Аргил! — произнес Марон, останавливаясь перед могилой, на которой теплилось не менее десятка свеч. — Вот и я.

Он воткнул свою свечу в землю, расстелил серопегий плащ на пожухлой траве и сел.

— Нехорошо, конечно, что я здесь за все десять лет не был ни разу, — сказал он, обращаясь то ли к Рэн, то ли к могиле. — Да что же делать, я ведь странник. Эх, где я только не был за это время! Мечтательно вздохнул Марон. — Даже в Старом Городе побывал.

— Твой учитель? — спросила Рэн.

Марон кивнул.

— Знаешь, он мог бы тобой гордиться, — улыбнулась она, ставя рядом с остальными свечами и свою. — Если бы не ты, нам бы точно не дойти до Румпаты.

— Это ты про Альту, да? А по-моему, этого стыдиться надо, — возразил Марон. — Таких делов наделал, что не знаю, почему магистр Голубой до сих пор не потребовал моей выдачи. Не знал, наверное, что я здесь.

— Да нет, знал, — еще раз улыбнулась Рэн. — И даже просил передать тебе, когда ты поправишься, что обвинение в убийстве альтского командора тебе предъявлено не будет. Тем более что он жив.

— Как жив? — Марон вздрогнул и поперхнулся пивом. — Я же его насквозь проткнул!

— Угу, — кивнула Рэн. — Пропорол легкое и сломал позвоночник. Однако выжил. Как — не знаю, но выжил. Ноги у него, правда, отнялись, так что ему пришлось уйти в отставку. Но рассказать он рассказал обо всем. Терять-то ему было уже нечего.

— Вот как… — задумчиво произнес Марон. — Ну что ж, это, пожалуй, к лучшему. Теперь можно спокойно жить.

— Спокойно — не получится, — возразила Рэн. — Ну, отрубили головы главарям, ну и что? Оранжевый-то отвертелся. И пока мы не найдем рудник, предъявить ему нечего.

— Найдем, — ответил Марон. — Обязательно найдем.

— И еще мне нужно найти Салмата из Маллена. Помнишь? Он еще Саттона чуть не убил.

— Хочешь покарать за подлость?

— Хочу, чтобы он был убит в честном поединке.

— Не получится.

— Почему?

— А ты его лицо как следует разглядела?

— Не успела.

— А я успел. И запомнил.

— И что же?

— А помнишь того грабителя из «Плывущего бревна»? Ну так вот: Салмата из Маллена ты уже никогда не вызовешь на поединок. Потому что это именно и был Салмат из Маллена. Кстати, у него в поясе лежала пластина с надписью «Маллен». Как у тебя на гарде, только она у него была не на пружине, а на винтах. Открутил, ленту снял и пошел грабить.

— Так вот что ты бросил в колодец… — догадалась Рэн.

— Какой колодец? — с видом невинного младенца поинтересовался Марон.

— Колодец в Аралте.

— Да нет же, я эту пластину на краешек положил, когда воду пил, да там и забыл. А что такое в колодце булькнуло — я не видел. Понятно? Не видел. Камешек, наверное. И довольно об этом. Салмат из Маллена честного поединка не стоил.

Марон одним глотком прикончил свою кружку.

— Допивай пиво и пойдем, — подытожил он. — Ну, все? Пребудь в мире, Аргил! — он поклонился могиле, подобрал с земли плащ и вместе с Рэн направился обратно в крепость.

Рассвет над Алансолоном

Долгая Ночь — самая длинная в году. По крайней мере, на Севере. В Гвальте она хоть и зовется Долгой, но там она как раз самая короткая. А в Тильте, Морской крепости в дельте Хороса, все ночи одинаковы, и каждая длится ровно двенадцать часов — как и день.

Но на широте Бромиона Долгая Ночь оправдывает свое имя с избытком. Там она длится круглосуточно. Так, посереет немного небо на юге, когда часы показывают полдень, выступят на нем, словно наведенные тушью, черные зубцы Аладонга, и снова — темнота. Только звезды мерцают, когда погода ясная, да иногда полыхнет северное сияние.