Сергей Федоранич – Я сделаю это для нас (страница 28)
— Я видела тебя, когда тебе было девять лет, — сказала она. — Ты тогда был таким милым карапузом… Надо же, какой ты стал. Я видела твои работы, и Виви рассказывал мне о тебе, показывал твои фото… Но в жизни ты такой красивый, Ваня. А как очаровательна Лилия!..
Мне стало не по себе. Я хотел сделать ответный комплимент, сказать, что Наталья Игоревна очень красивая, но едва я подумал об этом, как вспомнил, что дядя Вова всю жизнь любил эту женщину. Как бы он на это отреагировал?.. Об этой его жизни я не знал ровным счетом ничего. Спасла меня Лиля.
— Ваня у нас очень застенчивый и наверняка пытается сообразить, как выразить свое восхищение вам, не обидев меня и память дяди. Позволь, Ваня, я тебе помогу и скажу это за тебя — мисс Камердинофф, вы очаровательны!
— Спасибо, mon cher! Это все современная медицина! — засмеялась мисс Камердинофф.
— Сомневаюсь, скорее ваша природная красота.
Востроносенькая Филичиа принесла изящную чашечку кофе с взбитой молочно-кофейной пенкой. Наталья Игоревна попробовала кофе, улыбнулась помощнице, и та сразу же смылась.
— Как хорошо, что вы приехали. Ради вас я вышла в свет. С тех пор, как убили Виви, я сижу дома, — сказала Наталья Игоревна. — Не могу собрать себя в кучку. Не могла заставить себя выйти. Надо посетить галерею, там выставка уже пятый день, а я там еще ни разу не была. Читаю новости в ужасе, боясь увидеть заголовки с кошмаром о моей галерее, чтобы был повод начать жить… Но там все хорошо.
Ее лицо изменилось. Когда она говорила о «старом пердуне», на ее губах сияла улыбка, а сейчас, когда она говорит о его смерти… Теперь я знаю, как выглядит скорбь и как она старит… То же платье, та же прическа, тот же прекрасный свежий запах… Но напротив сидела старуха, обиженная жизнью, одинокая и не знающая, что делать дальше.
— Наталья Игоревна…
— Тьфу на тебя! — перебила меня мисс Камердинофф, сморщив носик. — Какая я тебе Наталья Игоревна? Только и исключительно Натали.
— Натали, — исправился я, — а я и не знал, что вы с дядей поддерживали отношения.
— До самого последнего дня, Ваня, — ответила Натали. — Перед той самой поездкой он звонил мне. Вернее, мы разговаривали с ним по телефону, когда он ехал к тебе седьмого апреля. Я всегда ругалась на него за это и в тот день тоже ругалась. Мы говорили минуты две, не больше, я требовала, чтобы он положил трубку, перезвонил позже, Виви отвечал, что его руки свободны и он использует «фрихэнд»…
— Вы слышали, как случилась авария?
— Нет, когда мы говорили, он выезжал из Орехово-Зуева, даже не вышел на шоссе. Мой детектив сказал, что авария произошла уже на МКАДе.
— Да, там.
— Если бы я услышала момент его смерти, я бы умерла.
— Вашей вины в этом нет.
Натали посмотрела на меня тяжело и осуждающе. Давящая вина, не дающая дышать, прорвалась сквозь это лицо, сквозь прекрасный запах духов и из маленького белого платья. Она кричала так, что разрывались перепонки, билась так, что ветер от крыльев сушил глаза… Натали не нужно было говорить, я все понял сам. Я увидел это — как ты смеешь говорить, что я не виновата? Кто ты такой, чтобы решать, есть ли на моей душе грех или его нет? Это я, и только я могу приказать себе думать, что вины нет. Или он… Но его больше нет, он не может ничего сказать, осталась только я. И все, что у меня осталось от него, — это чувство вины. Единственное, что осталось от него. И пусть это будет вина, но она будет со мной вечно. До самого последнего дня.
— Итак, давайте к делу. Мне позвонил Лео и сказал, что ты просишь картину.
Да, в своем письме дядя написал, что картина очень важна, но я так и не понял, где я должен найти эту картину. И я позвонил Лео, помощь которого в своем послании обещал мне дядя Вова.
— Да. Лео сказал, что перед тем, как я получу картину, вы хотите встретиться со мной.
— Все правильно, потому что картина у меня. Виви отдал ее мне и велел вручить только тебе. И я тебе ее отдам. Вы нашли рукопись?
— Откуда вы знаете про рукопись? Она у вас?
— Нет, рукописи у меня нет. Виви велел спросить у вас, нашли ли вы рукопись перед тем, как я отдам вам картину. Если вы ее не нашли, я должна отдать тебе это.
Она извлекла из клатча конверт, маленький, как открытка к цветам, и подала мне. Конверт пах духами Натали. Он был запечатан.
— Вас велено поцеловать, — сказал я и поцеловал сначала Натали, а потом Лилю.
— Я хранила этот конверт три года, дай же мне прочитать!
Я отдал письмо Натали, она жадно впилась в него глазами, несколько раз перечитала и спросила:
— И это все?..
— Да, этого достаточно. Я знал, что рукопись в этом номере, а теперь знаю, где конкретно.
— Я велю доставить картину в номер, идемте.
Натали распорядилась, чтобы картину принесли в номер «41», и мы поднялись к нам. Кровать была не убрана, и мисс Камердинофф картинно прикрыла глаза руками, а потом села прямо в гнездо из одеял. Она сняла свои туфли, забралась в кровать с ногами и выжидательно посмотрела на меня.
— Ну и? Чего ты ждешь, mon cher? Две леди в твоем номере, а рукопись еще не найдена. Вперед, ковбой!
В ванной комнате была всего одна вытяжка. Она открывалась нажатием. Я нажал, и дверца поддалась, сзади был приклеен ключик. На ключике был номер «41». Это номер сейфа в депозитном хранилище отеля. Я спустился на рецепцию, и меня проводили в хранилище. Аккуратные металлические ящички располагались от пола до потолка, я подошел к ячейке с номером 41 и вставил ключик. Дверца открылась. В ящике лежали распечатанные страницы и флешка. Я достал рукопись (три экземпляра). Она называлась «Третья сестра».
Пока я ходил, мои леди прибрались в номере и разместились на диване. На столе лежала картина. Увидев изображение, я обомлел. Рукопись чуть не выпала из рук. Дядя Вова оставил мне это уродство?!
— Иван, не теряйте самообладание. Вашему взору представлена ее сиятельство герцогиня Анна Лиона Светольская, самая безобразная женщина в мире. Эта картина датирована шестнадцатым веком, точная дата неизвестна. Одни источники утверждают, что Квентин Массейс написал эту картину в тысяча пятьсот тринадцатом году, но это не совсем так. Исторически сложилось, что Квентин Массейс, фламандский живописец, написал в тысяча пятьсот тринадцатом году Маргариту Маульташ, последнюю правительницу независимого Тирольского графства. Согласно популярной традиции, она же считается самой уродливой женщиной в истории. Но герцогиня жила в четырнадцатом веке, а не в шестнадцатом. Массейс был очень заинтересован в жанре пародии, и долгое время считалось, что безобразная герцогиня — это самая мощная его работа. Но это не так. Одновременно со знаменитой картиной Массейс написал вторую картину — Анны Лионы Светольской, своей возлюбленной. Однако этот факт умалчивается, чтобы не афишировать любовь Массейса к уродливым женщинам.
— Массейс любил уродливых женщин? — поразилась Лилия.
— Ну кто же знает? Кого любил великий художник, не наше дело. Я говорю лишь о легендах, иногда они факты, иногда — вымысел. Итак, в шестнадцатом веке Массейс пишет две картины, одну из которых, «Безобразная герцогиня», выпустили в свет, и общество стало ее обсуждать. Я покажу вам ее.
Натали нашла в телефоне картину и показала. Да, я, конечно, видел эту картину ранее.
Старая женщина в огромном чепчике. Не столько безобразное лицо привлекает внимание, сколько дряблая грудь, стянутая шнуровкой корсета. Она сидит за парапетом, на который положила левую руку, а в правой держит воображаемый бутон, символизирующий, наверное, красоту. Понятное дело, что на картине не видно ни красоты, ни бутона, но в воображении герцогини оба элемента присутствуют. Лицо искажено деструкцией — слишком высокий лоб с залысиной (при копне пышных волос под чепчиком), непропорционально маленькие водянистого цвета глазки, большой нос, огромный дряблый рот и волнистая, словно стекающая восковыми волнами, шея. Глядя на картину, чувствуешь тягу засмеяться, потому что при всей своей уродливости изображенная дама желает видеть себя поедательницей мужских сердец.
— Нужно понимать, что эта картина не совсем портрет, скорее всего, это рисунок на основе ранних работ. И, безусловно, здесь не обошлось без Леонардо. Вот уж кто любил уродцев, так это наш дорогой да Винчи, ценитель красоты и ее антагонистических выражений. Уверена, что для вас не новость, что Леонардо работал над системой идеальных пропорций тела и пытался изобразить человека красивого и при этом системно и пропорционально идеального. Увы, у него ничего не получилось. Вернемся к Массейсу. Утверждается, что живописец протестовал против идеалов красоты шестнадцатого века и в «Безобразной герцогине» систематически отступал от каждого «идеала». В моде были изящные маленькие носики, как у нашей прекрасной Лили, и вот вам — носяра герцогини; ценились небольшие, как наливные яблочки груди, и, пожалуйста, дряблые дыньки Маргариты, ну и так далее. Иными словами, сквозь всю историю исследований выходит, что портрет Маргариты очень далек от оригинала и не такая уж безобразная она была. А все потому, что Массейсу нужно было скрыть внешность любимой женщины — Анны Лионы Светольской, чей лик перед вами.