Сергей Федоранич – Нет смысла без тебя (страница 36)
Пока я ждал ответа от Сары, пришло письмо от Лари. «Someone against (ver 1.0)». Дрожащими от нетерпения пальцами я отправил прикрепленный трек в облако, откуда открыл через приложение на телефоне. Не включая музыку, я поставил телефон в музыкальный приемник, погасил везде свет и включил песню уже через колонки. Громко.
Если вы хотите расслушать песню по-настоящему, ее нужно слушать, конечно же, на виниле. Мнение, что виниловые пластинки всего лишь блажь и любовь меломанов, – ошибочное. Винил – единственный физический носитель, который сохраняет аналоговое звучание. Иными словами, звуковая волна, которую музыканты извлекают из инструментов, а вокалист – из своего горла, преобразуется в электрический импульс, который, в свою очередь, рисует «дорожку» на виниловой глади. А потом сама пластинка с помощью головки звукоснимателя отдает аналогичный электроимпульс, который преобразовывается обратно в звуковую волну. В результате весь процесс нисколько не меняет природу музыки как непрерывной волны.
Когда музыка записывается на электронный носитель, то происходит нечеловеческая трансформация. На винил записывается непрерывная волна, ее лишь сворачивают бубликом, а на CD-диск эту волну разрезают на тысячи кусочков, чтобы потом считывающее устройство могло собрать все воедино и выпустить из колонок. По идее, человеческое ухо не должно чувствовать разницы, но мы ее чувствуем. Музыканты говорят, что слушать запись на CD – поклоняться покойникам. Музыка на электронном носителе мертвая, а на виниле – живая.
Но у меня возможности наслаждаться идеальным звуком нет, впрочем, трек не финальный, а всего лишь первая версия. Поэтому я слушал его через свою стереосистему.
Я прослушал песню не менее десяти раз и пришел к выводу: мне не нравится. Нет, в целом песня выглядела очень прилично, звучала интересно и музыка была шикарная (Лари все-таки не лыком шит). Но вот как я ее исполнил – мне не нравилось категорически. Голос пустой, безэмоциональный. Таким голосом дикторы объявляют станции метро (и даже у них бывают наполненные чувствами шедевры), у меня же получилась песня, которую может спеть человек, не знающий языка и не понимающий, о чем поет.
Было не слишком поздно, и я позвонил Полине. Она негодовала по поводу моего звонка, тем более что говорил я с ней не языком жестов или посредством текстовых сообщений, а своим голосом. Я спросил у нее, как долго я должен находиться в состоянии покоя, и она ответила, что, судя по голосу, дня три как минимум.
– Включая сегодняшний? – на всякий случай уточнил я.
– Нет, начиная с завтрашнего, – безжалостно ответила Полина.
Вот черт возьми! Я не могу сидеть сложа руки, когда вокруг меня творятся такие безумства! Я уже знал, как могу записать эту песню так, чтобы она понравилась мне. Чтобы в ней был не голос диктора, а исполнитель! Черт! Ну почему всегда так – когда не надо, с голосом все в порядке, а вот когда надо и позарез – голосовой покой! Черт! Черт! Черт!
Видит бог, как тяжело мне дались эти три дня. Несмотря даже на то, что Моника умудрилась занять все время работой, мне не терпелось вернуться в студию. Позируя перед фотографом, я думал о том, где и как я спою, как выжму из себя последние силы, но выложу в запись максимум из того, что вообще могу. Сидя на переговорах со спонсорами, я только и видел их недовольные лица, когда они услышат трек таким, какой он был сейчас. Нет, я не допущу, чтобы эту песню услышал хоть кто-нибудь, пока я не сделаю все, что смогу. И когда мои силы закончатся, когда я скажу – да, это все, что я мог сделать на сегодня, вот тогда я спокойно предоставлю этот трек всем, кто желает его прослушать.
Фотосессию устраивала Памела и ее дизайнеры. Несмотря на то что переговоры о сотрудничестве были назначены на конец недели, Памела, ни минуты не думая, согласилась предоставить и одежду, и фотографа для проведения фотосета. Больше того, она дала распоряжение фотографу сделать несколько снимков в одежде из новой летней коллекции, которую, судя по всему, буду рекламировать я.
Обычно у фотографов существует незыблемое правило: сессия должна иметь ключевые эпизоды. То есть конкретные задачи, которые должны быть на выходе. Определенный результат работы в трех фотосессиях, в которых я принял участие, был только один: получить хорошие фото, которые впоследствии мы сможем использовать для промо новых синглов, альбома, поместить на сайт и дать в прессу; плюс задача от Памелы. Однако никаких детальных рассуждений по поводу природы фотографий, их сути и посыла не было. Я не знаю, что получится в результате, но во время съемки мне не нравилось ни то, что фотограф просил меня сделать, ни как это получалось в результате (судя по фотографиям, которые он показал в финале).
– Мне нравится в вас, Джейсон, эта черта, – сказала мне Моника по дороге домой. Это был предпоследний день моего голосового покоя, поэтому Моника, не дожидаясь очевидного вопроса, ответила сама: – То, что вы не можете сосредоточиться на другом деле, пока не сделаете так, как считаете нужным, в уже начатом. Это очень хорошее качество, и я люблю таких людей.
Ага, абсолютно придурошных людей, которые не могут заниматься ничем, пока не вымоют дома полы. Да, я знаю таких – таким является Вася, который до утра будет сидеть и корпеть над абзацем текста, забросив всю остальную работу, и, не вставая с кресла, будет править до тех пор, пока одному ему видимое дерьмо не будет вычищено. Не хотелось бы мне становиться таким, потому что мне кажется, что в моем деле многозадачность важнее всего. Как я буду ездить в турне и писать альбомы одновременно? Или что, не приступлю к записи альбома, пока не окончу турне? Ну бред же! Все музыканты летают по гастролям в самолетах, оборудованных минимальными инструментами, на которых можно работать и создавать песни. Да, это демки и черновики, которые потом привозят в студию и за пару дней обрабатывают, потому что все остальное уже сделано: мелодия придумана, спета, голос настроен, настроение выбрано, темпы изучены и расположены по текстовому полотну, осталось только записать на хорошей аппаратуре и без рева реактивного двигателя.
– Насколько я знаю, завтра вы возобновляете занятия с Тимом, а послезавтра – с Полиной, верно?
Я кивнул. Да, черт возьми, не могу дождаться, когда наконец я смогу вернуться к работе над песней. За время, пока я находился в покое, я умудрился переделать кучу дел. Самое первое, мы отлично поболтали с Сарой Фил по «Фейсбуку» и рассказали друг другу все, что считали нужным. Она поняла, какие песни нужны мне, а я понял, в каком жанре она работает и чего вообще от нее ждать. Последнюю песню, которую она прислала, я отправил Лари, но получил отказ – он не захотел работать с этим треком, мотивировав свое решение следующим образом: «
Я написал длинное письмо Васе и сразу же вышел из аккаунта, чтобы не получить ответ прямо сейчас, моментально. Я был не готов к его ответу, потому что в своем письме я сказал слишком много того, что должен был сказать, но не хотел.
«Вася, привет! Пишу тебе, а не звоню, потому что воспалены связки и врач крайне рекомендовал всю неделю молчать. Общаюсь только невербально. Прости, что так долго не писал тебе ничего, совершенно замотался. а если честно: совершенно не знал, что делать, был в жуткой депрессии.
Ты, наверное, знаешь, что альбом провалился в продажах. Мы выпустили его слишком быстро, без подготовки. Там много ошибок было сделано, о большинстве я и не знаю, так что могу вновь их повторить. Так или иначе, народ услышал песни и сделал свои выводы. Шесть песен они оценили, а остальные слили в унитаз со словами „говно“, и это я еще мягонько сказал. Я был убит и раздавлен, потому что мне нравится каждая из наших работ, мы вложились в них по максимуму, сделали все, что хотели. Народ не оценил. Сейчас политика такова: альбом не продавался, а был слит нелегально, бла-бла-бла говно в цветочек. Короче, все заново. Джоуи помог с деньгами (я не знаю даже, как с ним рассчитываться!) и с новым менеджером. Сейчас я пытаюсь понять, что буду делать дальше, и вроде бы как понял: мы записываем 5–6 новых песен, выпускаем сингл и альбом.
Моника, мой новый менеджер, сделала несколько удивительных вещей, и внимание публики потихоньку возвращается, но я не знаю, насколько это крепко и стабильно. Боюсь загадывать. Сейчас у меня есть три новые песни молодой девочки, весьма и весьма неплохие, я отправлю тебе первое демо (при записи которого я и сорвал голос), очень жду твоего мнения. А еще я хотел спросить тебя: ты будешь писать песни для меня? И скажи, пожалуйста, как ты там? Как Ника?
Вася, подлец, видимо, поставил оповещение на телефон и получил мое сообщение практически в момент отправки. Потому что его ответ, такой же немаленький, последовал буквально через десять минут – ровно столько требуется любому человеку, чтобы собраться с мыслями и написать текст. У меня на телефоне высветилась иконка, сообщающая, что пришло новое сообщение от Василия Ковалева.
Я открыл письмо.
«Привет, Дима! Я рад тебя видеть. Начну с ответов на вопросы, чтобы уже покончить с неприятностями, ведь я знаю, что ты спросил про Нику, потому что должен был, но не хотел. Я бы тоже не хотел ввязываться в ваши отношения, но от себя скажу по этому поводу только одно: мне за тебя стыдно. Да, Ника была не права, может быть, совсем не права. Но ее можно понять. Она, во-первых, девочка и имеет право быть неправой. Во-вторых, как же ты не понимаешь, что в ее этом неприятии и в этой ее обиде кроется самая настоящая, искренняя любовь. Она была так обижена и обескуражена, что ты не сообщил ей, понимаешь, ЕЙ, вопреки всему и вся… Я тоже был обижен, и я также зол, но я все понимаю. И я мальчик, у меня нет права просто взять и обидеться. А у Ники есть. И вместо того чтобы как мужчине взять в свои руки эту ситуацию и разрешить ее, взяв всю вину на себя, ты обвинил Нику. Ну вот получай теперь: она в тяжеленной депрессии. Ее депрессию невозможно измерить хоть чем-то, но я знаю очень хорошо – это все кончится плохо. Перед самым твоим объявлением нам удалось вытянуть ее, она начала заниматься спортом, начала интересоваться жизнью, стала выходить из квартиры и была готова лететь в Лондон работать над альбомом. Да, в этом много эгоизма, я сам это слышу. Но, Дима, послушай, она и так страдает от этого всего и дальше будет страдать. Тебе этого не видно, тебе не слышно. А что будет, когда все закончится? Кому будет плохо? Точно не ей.