Сергей Эйзенштейн – Броненосец «Потемкин» (страница 8)
Его спокойный, уверенный голос рассеял панику.
Офицеры всю жизнь занимались муштрой, но они струсили и не могли удержать в повиновении даже не подготовленных к восстанию матросов. Матросы социал-демократы действовали смело и решительно и увлекли за собой всех колеблющихся. Офицеры теряли одну позицию за другой. Матросы расстраивали все их козни и шаг за шагом завоевывали броненосец.
На шканцах, на юте, в батарейной палубе гремели выстрелы. Офицеры по существу уже прекратили борьбу: одни прятались в каютах, другие бросились вплавь к миноносцу. Ни один матрос не встал на их защиту. Никто из офицеров не думал больше об открытом сопротивлении. Здесь, на корабле, самодержавный режим перестал существовать.
Окончательный успех восстания на Тендре зависел от поведения караула. Строевые части флота пополнялись самыми малограмотными крестьянами. На флоте их учили только шагистике и стрельбе. Когда корабль уходил в плавание, строевая рота его комплектовалась из новобранцев, только что получивших звание матросов первой статьи. Они были подавлены жестокой муштрой, в них не успело еще укрепиться чувство флотского товарищества. Правда, потемкинский караул отказался стрелять в матросов и не препятствовал вооружению товарищей, но он стоял в стороне от происходивших событий. После первых же выстрелов караул разбежался. Теперь кондуктора стали нашептывать, что строевая рота готовится дать отпор восставшим. Откуда-то раздался крик: «Строевая рота… Спасайся, кто может!..»
Из батарейной палубы действительно стала выползать колонна строевой роты. Она шла в боевом порядке: с барабанным боем, с развернутым знаменем. На мгновение. все стихло, люди затаили дыхание. Матросы социал-демократы и присоединившиеся к ним несколько десятков товарищей сгрудились с примкнутыми штыками, готовые ринуться в атаку при первой же попытке роты подавить восстание.
Внезапно их лица прояснились. Они увидели строевого унтер-офицера Дымченко, стойкого социал-демократа. Дымченко отбежал в сторону и скомандовал:
– Рота, стой!.. Рота остановилась.
– Братцы… поможем хорошим людям, – обратился к роте Дымченко. – Доброе дело начали они для народа, для всех нас… Так поможем же им, бо мы все вмисти товарищи и братья. Ура!
– Ура! – подхватила рота.
– Ура! – подхватила команда. Восторженный Кулик обнял Дымченко.
– Ох и молодец, – повторял он, целуя Дымченко, – строевых сорганизовал, тихоня ты этакая.
Едва прапорщик Алексеев успел доложить капитану Голикову о неудаче своей миссии, как в каюту капитана вбежали Матюшенко и матрос Сыров. Голиков понял, что пришел его последний час. Мужественно умирают только люди, воодушевленные идеей. Вся жизнь Голикова посвящена была собственному благополучию. Он делал карьеру и наживал капитал. И немало успел: впереди уже маячили адмиральские эполеты и состояние было обеспечено. Теперь, в страхе перед смертью, он умолял о пощаде, плакал, называл себя «старым дураком», целовал руки судивших его матросов. Он вызывал отвращение. Команда приговорила его к смерти. Его тело выбросили в море.
Совсем иначе умер лейтенант Тон, которого Задорожный привел на бак. Инженер-механик Коваленко, впоследствии присоединившийся к восставшим, рассказывал об одном разговоре с лейтенантом Тоном. «Будь на то моя власть, – сказал как-то лейтенант инженеру Коваленко, – я бы установил для всех бунтовщиков одну меру наказания: виселицу. В России хватит леса, чтобы воздвигнуть миллион, другой этих нехитрых сооружений».
– Долой погоны! – обратился к Тону Матюшенко, когда Задорожный привел лейтенанта на бак.
– Не ты мне дал их, не ты их снимешь, – крикнул Тон и, выхватив из кармана револьвер, выстрелил в Матюшенко.
Матрос Заулошнев успел ударом ружья отвести руку Тона. Ответным выстрелом Матюшенко убил лейтенанта.
В это время стал странно маневрировать миноносец № 267. Его командир, лейтенант Клодт, пытался сняться с якоря.
В нервной атмосфере восстания движения миноносца были восприняты как подготовка к минной атаке против броненосца.
– Расстрелять миноносец! Огонь по миноносцу! Комендоры, огонь! – раздались крики.
Прозвучала боевая тревога. Комендоры наводили свои ПУШКИ на миноносец. На корме его появился сигнальщик. «Команда миноносца, – семафорил он, – присоединяется к восстанию, офицеры арестованы, присылайте за ними караул».
Через несколько минут катер доставил на броненосец офицеров миноносца. Лейтенант Клодт без малейшего сопротивления сдал оружие и позволил сорвать с себя погоны.
На броненосце матросы продолжали разыскивать офицеров. Нелегкое это было дело. Они забились во все щели корабля. Их вылавливали и приводили на бак. Туда же доставил Денисенко арестованных им офицеров-механиков.
Откуда-то приволокли священника. Доктора Смирнова, того самого, который утром признал мясо превосходным, нашли где-то в трюме. Вернее, его тело. Он покончил с собой выстрелом из револьвера.
Всех арестованных офицеров отвели в офицерскую кают-компанию. У дверей стояли часовые с примкнутыми штыками.
В корабельном лазарете умирал Вакуленчук. Он был без сознания. Возле него хлопотали два судовых фельдшера. Они подносили подушки с кислородом. Вакуленчук дышал громко и прерывисто. Его большое тело точно вдавилось в постель. В углу каюты тихо шептались Матюшенко и матрос Кулик. Подошел старший фельдшер:
– Еще час протянет. Кулик глотнул воздух.
– Где пуля? – спросил Матюшенко.
Они говорили шепотом, боясь разбудить Вакуленчука.
– Без рентгена ее не отыщешь… Видать, где-то возле легких. Да все равно не достать, – безнадежно махнув рукой, прибавил фельдшер. – Зови экипаж прощаться…
Матюшенко бесшумно вышел из каюты.
Где-то пробили склянки.
– Вакуленчук умирает, – сказал палубный матрос. Он чистил шваброй палубу, смывая кровь. Быть может, кровь Вакуленчука.
– Вакуленчук умирает, – повторил матрос, стоявший на вахте.
«Вакуленчук умирает», – эхом пронеслось по кораблю. Матросы бесшумно входили и молча выстраивались у койки умирающего. Те, кому не хватило места в лазарете, молча строились на шканцах. Их становилось все больше.
Семьсот человек застыли в ожидании. Смолкли склянки. Теперь на корабле была полная тишина.
Вакуленчук по-прежнему лежал без сознания. У его изголовья сидел старший фельдшер. Он щупал пульс. Его помощник придерживал рукой маленькую подушку с кис-лородом.
Вдруг Вакуленчук открыл глаза… Попытался поднять руку, она бессильно упала на койку. Его губы беззвучно что-то шептали.
Матюшенко наклонился к нему.
– Что на корабле? – спросил умирающий. Теперь его слышали уже все.
– У нас – свобода, – ответил Матюшенко.
Вакуленчук посмотрел на товарищей. Хотел что-то сказать, но у него не хватило сил. Повернул голову к стене. Матюшенко бросился к иллюминатору, отдернул шелковую занавеску. Вместе с ветром в каюту ворвались лучи заходящего солнца. Вакуленчук увидел синевато-багровые волны. Собрав последние силы, он приподнялся. Смотрел долго, точно вбирал глазами далекий морской простор. Потом, повернувшись к товарищам, громко сказал:
– Свобода, говорите?
Его лицо озарилось широкой улыбкой. И тотчас такая же улыбка побежала по лицам людей… И не успела она еще добежать до последних рядов стоявших в строю матросов, как запрокинувшаяся голова Вакуленчука тяжело упала на подушку.
Старший фельдшер ухом припал к его груди. Потом долго искал пульс.
– Отошел, – сказал он наконец и осторожно, словно боясь уронить, положил руку Вакуленчука на койку.
Звуки горна разорвали тишину. Сигнальщики приспустили флаг.
Глава 8. День второй восстания. В Одессе
После гибели Вакуленчука самый ход событий выдвигал Матюшенко на роль руководителя восстания. Его решительные действия на Тендре снискали ему популярность и авторитет среди всей команды. Влияние его было огромно. Если бы Матюшенко был революционным социал-демократом, он мог бы заменить Вакуленчука.
А между тем весь ход событий настоятельно требовал, чтобы во главе команды находился человек, обладающий всеми качествами руководителя вооруженного восстания. Среди матросов социал-демократов были люди с недюжинными характерами. Но ни один из матросов не мог взять на себя командование кораблем. Самый выдающийся из них, Степан Денисенко, вынужден был почти все свое внимание и время посвящать машинам корабля. Сподвижники Вакуленчука самоотверженно боролись за торжество начатого дела. Их усилия превратить «Потемкин» в ядро народной революционной армии не увенчались успехом, но благодаря их влиянию потемкинское восстание превратилось в одно из крупнейших и знаменательнейших событий революционного движения 1905 года.
И прежде всего это выразилось в решении идти в Одессу, где народ уже бился на баррикадах. Как только все офицеры были арестованы, матросы социал-демократы принялись за агитацию. Надо было разъяснить неподготовленной части команды конечные цели восстания, успокоить встревоженные умы, заставить их уверовать в победу. Они избрали для этого самый простой и убедительный для матросов довод: «Черноморская эскадра будет с нами». Повсюду на корабле в этот день можно было видеть матросов социал-демократов, окруженных тесным кольцом товарищей. Дымченко, Задорожный, Заулошнев, Звенигородской, Кулик, Лычев, Макаров, Мартыненко, Мартьянов, Матюшенко, Никишкин, Резниченко, Самойленко, Шестидесятый рассказывали матросам о плане восстания всего флота. «Потемкин» – только призыв к общему восстанию. Он должен был показать пример, сделать первый шаг. Когда начальство вышлет эскадру на усмирение «Потемкина», она присоединится к восстанию.