Сергей Есенин – Том 1. Стихотворения (страница 139)

«Сыпь, гармоника! Скука... Скука...»

Ст. ск.; сб. «Московские поэты. 1924 г.», Великий Устюг, 1924, с. 19.

Печатается по наб. экз. (машинописный список с авторской правкой) с пунктуационными исправлениями по автографу (РГАЛИ), авторизованной машинописи (ГМЗЕ) и гранкам Ст. ск. с авторской правкой (ИМЛИ). Другая редакция (в соответствующем разделе) печатается по сб. «Московские поэты. 1924 г.».

Беловой автограф — РГАЛИ, без даты, входит в остатки макета сб. «Москва кабацкая». Авторизованная машинопись — ГМЗЕ, без даты. Сохранилась также вырезка из гранок Ст. ск. с авторскими пометами — ИМЛИ; на гранке сверху надпись неустановленной рукой: «Запрещено цензурой» и вписанное автором посвящение «А. Мариенгофу», дат на гранке нет, но, судя по характеру помет, они сделаны после возвращения автора на родину. В наб. экз. и Собр. ст. — не датировано. Датируется 1923 г. по первой публикации и свидетельству Е. А. Есениной (см. ниже).

В архиве Е. Ф. Никитиной (ГЛМ) сохранился машинописный список одной из редакций стихотворения:

Сыпь, гармонь, скука, скука.                  Гармонист, рви волной. Пей со мной, паршивая сука,                  Пей со мной. Я с тобой не с первою, Много я видел красивых глаз, Но с такою, как ты, стервою,                  Первый раз. Излюбили тебя, измызгали,                  Невтерпеж. Что ж ты смотришь синими брызгами                  Или в морду хош? Тебя бы в огород на чучело,                  Пугать ворон. До печён ты меня измучила                  Со всех сторон. Сыпь, гармоника, сыпь, моя частая,                  <строка нрзб.> Мне б не тебя, а вон ту, сисястую,                  Она глупей. Чем глупее, тем звонче,                  Что здесь, что там. Я с собой не покончу,                  Иди к чертям.

Кем и когда выполнена запись — не указано, но, судя по тексту, это скорее всего запись с голоса, без авторской проверки. Обращает на себя внимание одна особенность этого текста: в нем несколько иначе, чем в варианте наб. экз., выстроен сюжет, в частности — видна отчетливая взаимосвязь между двумя строфами, которые в окончательном тексте стали четвертой и шестой и оказались разъединенными пятой. В тексте, опубликованном в сб. «Московские поэты», эти строфы также соединены между собой.

Сохранившийся беловой автограф относится, скорее всего, к 1924 г. Не ранее этого времени выполнены машинописные списки ГМЗЕ и наб. экз. Изначальные черновые рукописи стихотворения неизвестны, нет и фонографических записей авторского чтения. Поэтому в настоящее время невозможно в полной мере восстановить творческую историю стихотворения, реконструировать первоначальный авторский текст и на этой основе доказательно судить о том, является ли указанное изменение в построении сюжета развитием творческого замысла автора или же оно стало следствием случайной, механической перестановки строф в одном из промежуточных списков.

На истории текста не могли не сказаться цензурные трудности. Оно не вошло ни в один из авторских сборников 1924–1925 гг., не было его публикаций и в периодике. Вышедший в Великом Устюге, тиражом 1250 экз. сб. «Московские поэты» остался, естественно, вне внимания читателей и критиков. В отличие от Грж., продававшегося в московских и петроградских книжных магазинах, в страну пришли лишь единичные экземпляры Ст. ск. Это дало основание И. В. Евдокимову утверждать, что в Собр. ст., в 1926 г., стихотворение «в России опубликовывается впервые» (Собр. ст., 4, 353).

В читательском восприятии стихи оказались тесно связанными с именем Айседоры Дункан. Во многих списках они даже прямо озаглавливались «Айседоре Дункан», хотя ни в одной из известных авторских рукописей или публикаций ее имя в связи с этими стихами прямо не называлось. В 1926 г. Е. А. Есенина опубликовала в ряде газет «Письмо в редакцию», в котором, отметив, что распространяются «два стихотворения с посвящением Айседоре Дункан», писала: «...считаю необходимым заявить, что стихи “Сыпь, гармоника! Скука... Скука...” и “Пой же, пой. На проклятой гитаре...”, якобы посвященные А. Дункан, написаны братом моим в 1923 году и не раз читались им на литературных вечерах. Эти стихотворения входят в цикл «Москвы кабацкой» и никогда никому не посвящались» (газ. «Правда», М., 1926, 4 апреля, № 77).

«Пой же, пой. На проклятой гитаре...»

Ст. ск.

В содержании М. каб. стихотворение названо, как включенное в сборник, но в корректурном оттиске сборника (Музей А. А. Ахматовой, Санкт-Петербург) и в самом издании оно отсутствует.

Печатается по наб. экз. (машинописный список с авторской правкой).

Автограф неизвестен. Сохранилась вырезка из гранок Ст. ск. с авторской правкой — РГАЛИ, в составе остатков макета сб. «Москва кабацкая», дат на гранке нет, но, судя по характеру правки, она производилась после возвращения автора на родину. Авторизованная машинопись — ГМЗЕ, без даты. В наб. экз. и Собр. ст. не датировано. Датируется 1923 г. по первой публикации и свидетельству Е. А. Есениной (см. прим. к стихотворению «Сыпь, гармоника!.. Скука... Скука...»).

В частном собрании (Москва) имеется экз. рукописного сборника: «Сергей Есенин. Два ненапечатанных стихотворения 1923 года». На первой странице, в скобках: «Айседоре Дункан». Затем переписаны два стихотворения: «Сыпь, гармоника! Скука... Скука...» и «Пой же, пой. На проклятой гитаре...». В конце сборника пояснение: «Стихи предназначались для сборника “Москва кабацкая” и не были пропущены цензурой. Переписаны с полученного от В. И. Вольпина экземпляра, напечатанного на пишущей машинке и сверенного с подлинником поэта В. Эрлихом. Москва. 16 февраля 1926 года. В. Цветков». Подлинники (автографы?) и машинописные списки, с которыми, по этому сообщению, сверялись тексты, в настоящее время неизвестны. Тексты совпадают с основной редакцией (различия только в пунктуации), за исключением четвертой строфы стихотворения «Пой же, пой. На проклятой гитаре...», которая представлена в редакции, не зафиксированной в известных автографических и печатных источниках:

Пой, Сандро, навевай мне снова Нашу прежнюю буйную рать. Пусть целует она другого Изжитая, красивая блядь.

Сандро — Александр Борисович Кусиков, см. о нем прим. к «Душа грустит о небесах...»

«Эта улица мне знакома...»

Кр. новь, 1923, № 6, октябрь-ноябрь, с. 126; М. каб.; Ст₂₄.

Печатается по наб. экз. (вырезка из М. каб.).

Беловой автограф — РГАЛИ, без даты, в составе остатков макета сб. «Москва кабацкая». В наб. экз. датировано 1922 г., там же, на обороте листа, другая помета: «Париж. 1923». В наст. изд. датируется в соответствии со второй пометой. Эта дата была принята и в Собр. ст.

В критике стихотворение оценивалось в общем контексте «Москвы кабацкой». Г. Адонц видел главный его недостаток в том, что в нем видна «самая подлинная фетовщина, каким-то неведомым путем проскочившая в Москву кабацкую» (журн. «Жизнь искусства», Л., 1925, № 34, 25 августа, с. 10). «Покаянный поэтический катценяммер» (похмелье) усмотрел в стихотворении В. П. Лебедев (журн. «Вестник знания», Л., 1925, № 17/18, стб. 1156). В. Никонов увидел в нем, наоборот, «успокоенное созерцание», направленное на то, «чтобы дальше, сквозь тоску и усталость — в подъем, впивать, не отрываясь, полноту и красочность существования... Есенин, последний романтик, снова и с новой силой возвращается к основной своей теме: “А жизнь-то проходит”» (журн. «Стрежень», Ульяновск, 1925, № 1, ноябрь, с. 10–11).

«Годы молодые с забубенной славой...»

Кр. новь, 1924, № 3, апрель-май, с. 134; сб. «Московские поэты. 1924 г.», Великий Устюг, 1924, с. 20; Ст₂₄.

Печатается по наб. экз. (машинописный список) с исправлением в ст. 8 по Кр. нови и сб. «Московские поэты» («Едем... кони... сани... снег... проезжаем рощу...» вместо «Едем... кони... кони... снег... проезжаем рощу...»).

Автограф неизвестен. Датируется по помете в наб. экз. 1924 г. С. А. Толстая-Есенина датировала стихотворение февралем 1924 г. (С. Есенин. Избранное. М., 1946, с. 143). Стихотворение было написано, когда Есенин лежал в Шереметевской, потом (с 9 по 15 марта 1924 г.) в Кремлевской больнице. С. С. Виноградская, навестившая его в Кремлевской больнице, вспоминала о чтении Есениным этого стихотворения:

«Он не читал его, он хрипел, рвался изо всех сил с больничной койки, к которой он был словно пригвожден, и бил жесткую кровать забинтованной рукой. Перед нами был не поэт, читающий стихи, а человек, который рассказывал жуткую правду своей жизни, который кричал о своих муках.

Ошеломленные, подавленные, мы слушали его хрип, скрежет зубов, неистовые удары рукой по кровати и боялись взглянуть в эти некогда синие, теперь поблекшие и промокшие глаза. Он кончил, в изнеможении опустился на подушки, провел рукой по лицу, по волосам и сказал: “Это стихотворение маленькое, нестоющее оно”» (С. Виноградская. «Как жил Есенин». М., 1926, с. 30–31).

Об огромном впечатлении, которое производило на слушателей авторское чтение этого стихотворения, вспоминают многие современники. Выделяли его и критики. Например, И. Н. Розанов назвал его «лучшим из таких стихотворений, где поэт говорит о себе, как о пропойце» (журн. «Народный учитель», М., 1925, № 2, февраль, с. 113). Осуждение прозвучало в отзыве В. П. Друзина: «Есенин, развертывая свою тему, заставляет героя своей лирики идти по своим путям. Больничная койка фигурирует в стихотворении «Годы молодые». Эти мотивы остались без продолжения. Дальше — идти некуда. Дальше — смерть» («Красная газета», веч. вып., Л., 1925, 15 мая, № 116).