Сергей Джевага – Когда оживают Тени (страница 31)
Страх отступил под напором злости. Я скрипнул зубами и заставил себя опереться на матрац, тяжело приподнялся, будто выдирался из липкого клея. Дергано перекатился и, не отрывая ненавидящего взгляда от «кошки», замахнулся.
Та насмешливо фыркнула и исчезла. Возникла из пустоты на спинке стула невдалеке и стала нахально вылизываться.
— Тва… рь… — с трудом проронил я онемевшими губами. Обжигая пятки о ледяной пол, снова ринулся вперед. И опять промахнулся. Споткнулся, чуть не рухнул и разочарованно зашипел.
Будет обидно, если происходящее лишь плод моего воображения и гоняюсь за призраками сознания.
Мысль мелькнула и потухла под напором беспомощной ярости и отчаяния. Я вновь рванулся к Тени, будто продираясь сквозь густеющую воду, зарычал. Ощутил, что вязну во мраке, силы покидают. И когда почти сдался, преграда внезапно исчезла. Споткнувшись, пробежал несколько шагов и ошеломленно мотнул головой.
Какого черта?!
Спальня исчезла. Контуры смазались как акварельный рисунок под потоком воды, из темноты проступили очертания огромной пещеры, погруженной в серебристый полумрак. У колен клубилась сырая мгла, сверху капало, в темноте мягко переползали тени, загадочные огоньки бродили между сталактитов и сталагмитов.
Как ни странно стало теплей. Ночная сорочка хрустела льдом, но ласковые потоки воздуха топили холод. Где-то впереди раздавался знакомый плеск и поскрипывание. Как металлом по камню. Или скрежет когтей.
Пришло отстраненное понимание, что и навеянный ужас пропал. Я испытывал недоверие, настороженность. Но как-то вовне, далеко. Такое часто бывает во сне, когда вроде бы должен изумляться и страшиться, но этого не происходит. Ты воспринимаешь происходящее, реагируешь, но анализировать тяжело.
И только нарастающий жар от татуировок тревожил, оставлял ощущение неправильности. Вспомнилось, что боль и зуд начал чувствовать в постели, но не придал значения.
Плеск повторился.
Я зачарованно пошел на звук и через пару минут очутился у небольшого круглого водоема шагов десять в диаметре в окружении сталагмитов, образующих нечто вроде природной короны. Вода потрясающего жемчужного цвета будто мерцала, на глубине извивались змеи, состоящие из потоков света, над поверхностью клубился пар. А далеко вверху мерцали желтые огоньки, смахивающие на звезды из легенд.
В душу вползло странное спокойствие. Я отчего-то знал, что пришел туда, куда так долго стремился.
Постояв немного, начал обходить бассейн или озеро по кругу. У одного из сталагмитов обнаружил невысокий каменный постамент, где лежала грубая выдолбленная из куска гранита плошка и тупой обсидиановый нож. На дне миски застыли бурые пятна, а лезвие источало зловещий холод.
Поддавшись озарению, я осторожно взял нож и на миг почуял знакомое дыхание Изнанки. Помедлил, а затем сделал надрез на запястье и сцедил немного крови в плошку. Вернул клинок на место, поморщился боли — во сне не может быть настолько резкой. Но перетерпел и присел на краю озера, принялся ждать.
Сколько прошло не знаю. Может час. А может больше. Я сидел и наслаждался тишиной, темнотой и иллюзией того, что нахожусь под открытым небом во времена, когда мир был молод. Когда в него ступили Фир Болг, тогда еще могучие и статные, не успевшие превратиться в уродливых карликов, когда Туата де Дананн смеялись и танцевали под луной, подчиняли своей воле мироздание, а о сыновьях Миля, то есть людях, никто не ведал.
Образ чрезвычайно яркий, отчего я залип на какое-то время, пораженный откровением. И очнулся лишь когда услышал громкий всплеск. Под жемчужной поверхностью промчалась стремительная тень, пошла мелка рябь. Вода на миг превратилось в огромное зеркало, а затем из нее вынырнула рука. Темная, почти черная, но по-женски узкая, с длинными загнутыми когтями.
Вслед за рукой появились шипы, озеро взбурлило множеством конечностей, принадлежащих, казалось, различным тварям. А затем показалась голова и торс, стройное тело, вырастающее из клубка щупалец, жвал, когтей и лап. Мокрые волосы закрывали худое лицо и глаза, ниспадали темными прядями на маленькую грудь с острыми черными сосками, доставали до впалого живота, покрытого чешуей. Крылья носа дернулись, жадно втягивая запахи, губы искривились в алчной улыбке, обнажив игольно-тонкие и длинные зубы.
Она или оно выглядело и прекрасным, и ужасным одновременно. И какой-нибудь священник уже б обделался, выкрикивая молитвы и творя знамения, призванные изгнать Вестников.
Но я почему-то знал, что никакого отношения к Тьме существо не имеет. По крайней мере к той, за которой стоит имя Люцифера. И я его не почувствовал. Как и Мерти тогда в пабе.
Женщина сипло вздохнула, а затем резко качнулась к постаменту алтаря. Подхватила плошку и жадно опрокинула, на секунду замерла, прислушиваясь к ощущениям, смакуя. А потом выдохнула и медленно оглянулась через плечо. Движение странное, неестественно-угловатое и резкое для человека, но завораживающее.
— Макх-х Мора-а-ан… — произнесла сипло. — Потомок-х-х…
— Да, — с трудом разлепив губы, ответил я. — Ты звала.
— Я… не надеялас-сь… ты не отвечал… Думала, что соглаш-ш-шение наруш-ш-шено.
— Я тут.
Произнес вроде бы твердо и уверенно. Но голос самую малость дрогнул, ибо боль в запястье разлилась по руке, пронзила тело. Будто яд стремительно расползался по жилам. Пока инертный, но готовый в любой момент обратиться жидким огнем, испепелить сердце и разум.
Нож, очевидно, непростой. Но я верил, что поступил абсолютно правильно, хотя будь не в таком состоянии, наверняка бы мучился сомнениями. Неизвестные артефакты трогать опасно.
— Хорош-шо… я подтверж-ждаю с-старую клятву. Твоя плата принята.
— Какую клятву?
— С-старую…
Она склонила голову набок, будто задумалась. А затем немыслимо быстро метнулась навстречу. Я не успел отпрянуть, как кончик носа оказался у моего, сквозь мокрые пряди сверкнули желтые светящиеся глаза без признака радужки или зрачков. Просто узкие щели. Как у той Тени-кошки. Женщина улыбнулась, и зубы, измазанные в моей крови, сверкнули в опасной близости.
— Кто ты? — прохрипел я.
— Ты не знаеш-шь… не знаеш-шь… — женщина-чудовище захихикала, дробно и совсем по-детски. Но умолкла и засопела, добавила секунду спустя: — Я выполню клятву. Зло не коснется ни тебя, ни твоего Дома. Но…
— Но? — сдавленно переспросил я.
— Спрош-шу тебя, как и других Макхх Моран-н… Готов ли ты принять Дар?
— Какой дар?
— С-силу…
Вновь улыбнувшись, подняла руку и ласково провела пальцем по моей щеке. Коготь царапнул кожу, по скуле потекло нечто теплое и липкое. Голова закружилась, но, собрав остатки самообладания, я спросил:
— На каких условиях?
— Я хочу с-свободу. Х-хочу видеть мир. Хочу чувствовать… Х-хочу, чтобы ты помог-х-х.
Разум почти покинул меня. Ее сила, очаровательно-ужасная, спеленала волю, подчинила. Я готов был согласится на что угодно, подтвердить любые клятвы и согласиться на новые, безумные и кровавые.
Не Тьма. Не Теургия. Не Печати гнозис. И не мистическая мощь туату. Нечто неизведанное, чему нет названия.
Часть меня сражалась. И кричала из глубины сознания, требовала, чтобы отказался. Обзывала идиотом, полезшим куда не следует. Ведь теперь понятно, что следовало изучить, разузнать получше, найти ритуалы, придумать защиту.
Вот только откуда б знать? Теперь же брыкаться поздно.
Женщина опять улыбнулась, тепло подышала мне в ухо.
— Ну ж-же, Мак-х Моран-н…
Яд в венах взбурлил, татуировки почти воспламенились. От боли и одурения я почти ничего не соображал, забыл о Печатях, о методиках противостояния ментальным воздействиям. Лишь яркие обрывочные образы мелькали перед глазами как у умирающего.
И я сделал единственное, что мог — ухватился за одно из воспоминаний из детства. О первой книге легенд и преданий, что попалась в руки, едва научился читать. В тех сказках герой противостоял коварным чудищам, играл в загадки, ставил условия.
Ведь каждому ясно, что слова — и есть изначальное. Словами можно ранить. Можно вылечить. А можно заковать.
— Ты никому не навредишь без моего разрешения. Ни мне. Ни другим.
Голос показался чужим, хриплым, глухим.
— Ч-что?..
Желтые глаза под мокрыми прядями изумленно расширились.
— Это мое условие.
Она отпрянула. Секунду смотрела недоверчиво. А затем пронзительно и яростно закричала. Да так, что с потолка посыпались камни, полилась вода. Тени, таившиеся во мраке, заметались как безумные, воды озера взметнулись, плеснули на берег и окрасились алым.
— МакМоран-н! — взвыла женщина.
— Мое последнее слово, — отчеканил я, вновь поддавшись наитию. И, наконец, почувствовал облегчение, мгла из мыслей начала уходить. А тварь постепенно успокоилась, погрузилась в воду по грудь. Опустила голову и затихла.
— Плата кровью принята, — прошептала она. — Гейсы подтверждены…
Ламонт откровенно не любил две вещи: неожиданности и ночные смены.
Сюрпризы ему жизнь редко подсовывала приятные, удача не слишком-то любила диспетчера причальных доков дальнего промышленного поселения. Перешагнувшего порог в тридцать лет, но так и не обзаведшегося ни семьей, ни жильем, ни счетом в банке. Он не выигрывал в лотереи, не находил монеток в тоннелях, и тетушки с огромным наследством у него не имелось.