Сергей Дышев – Экипаж лейтенанта Родина (страница 34)
Иван подумал, насколько диаметрально противоположны их профессии: офицера-танкиста и библиотекаря со своим миром книжного царства.
– Все считают, что библиотекарь, это обязательно высушенная в книжной пыли женщина без определенного возраста… – сказала Ольга.
– Книжный червяк, да? – заметил Иван. – Вот что за существо, хоть раз бы увидеть. Что за типаж такой, книжный червяк?
– Есть такой… – сказала Оля с брезгливостью. – Книгоед. Книжная вошь, гадкое насекомое… Я на картинке видела.
– На войну их отправить! – предложил тут же Иван. – Заелись там в книжном раю. Наши фронтовые вошки быстро научат их жизни.
Сказал Иван и опять запоздало спохватился. Ну что же он за человек! Стоит, обнявшись, с девушкой и несет какую-то окопную солдафонщину!
Оля чуть усмехнулась.
– Оля, извини ради бога, что-то не в ту тему занесло!
– У людей почему-то есть убеждение, что библиотекарь – это человек, который просто выдает книги…
– Вроде белья из прачечной.
– А на самом деле это такая же тонкая работа, как у дирижера. Ведь книги с их мудростью, они как музыка. Книги вечные, как и музыка! И как дирижеры, находим нужные книги и для ума, и для души, и они как партитура для читателя.
– Как ты хорошо рассказываешь…
– Я просто об этом много думала.
– А у меня, Олечка, есть мечта. Заветная… Сказать?
– Скажи.
– После войны прийти в библиотеку, где ты работаешь, записаться и попросить самые умные книги. И приходить каждую неделю, нет каждый день. И у тебя не будет права меня прогнать…
– Как мрачно ты меня выставил, просто как Хозяйку Медной горы, – вздохнула она. – Между прочим, Ваня, мне еще надо будет закончить институт. И где ты собирался пропадать все это время?
– Значит, я буду ждать тебя возле института, – просто расцвел Иван. – А потом белыми ночами мы пойдем гулять по городу…
– До самого утра…
– И утро превратится в день, и опять будет много солнца… А потом мы поедем в Первопрестольную… Согласна?
– Согласна. Я столько за год проехала по фронтовым дорогам, что до Москвы доехать – просто прогулка.
– И я тебе покажу самые таинственные и мистические места старой Москвы…
Они смотрели друг на друга не отводя глаз, все так же прижавшись друг к другу, и думали совсем о другом: им уже нельзя расставаться, ведь неслучайно, что судьба так странно, чудесно и трогательно свела их в этом мире. И никакие расстояния, фронтовые дороги, лихие дни и месяцы, изматывающее, вытравляющее душу однообразие, серость и жестокость военного бытия уже никогда не должны разлучить их. И даже если все силы вселенского Зла, огнедышащие и разрывающие бесследно миллионы человеческих жизней, обрушатся на них, и холодом смерти закрутит перед лицом рулетка судьбы, все равно они будут верить, что им повезет, пройдут по самому краю и обязательно вернутся, и белые питерские ночи станут той сказкой, которая обязательно сбудется.
– Как жаль, что у танкистов война занимает почти все личное время…
Голос Ольги был таким жалостливым, что Ивану только и оставалось сказать:
– Кто знает, может, эти фронтовые годы мы будем вспоминать как самое лучшее и дорогое для нас время. На войне ты знаешь, где друг, а где враг, кто трус, а кто боец… И эту ночь разве можно забыть?
Ольга вздохнула и осторожно высвободилась от объятий Ивана.
– Что-то тревожно на душе… Не знаю, как сказать, мне сейчас вдруг стало страшно расставаться. А мы сейчас расстанемся. И я не вдруг, а никогда не смогу стать танкистом в твоем взводе или экипаже, а ты никогда не сможешь перейти в роту связи бригады.
– Никогда не зарекайся, Олечка, и не говори «никогда». – Ивана взял ее за руку, чтоб хоть так остановить время. – Может быть, меня по ранению спишут в штаб бригады командиром взвода связи… А ты к концу войны вырастешь до командира роты. Ты уже умненькая девочка. И будешь меня гонять, увечного…
Оля вдруг крепко, что есть силы, сжала ладонь Ивана. Сделать больно «совковой лопате», конечно, не получилось, и она сердито сказала:
– Я сейчас оторву тебе руку и язык тоже, чтоб скорей перевели в связисты. Ну, никак ты не можешь без своих дурацких шуток!
– Сам не знаю, какой-то чертик сидит внутри с большим воображением.
– Ладно, прощаю твоего чертика, – Ольга вздохнула и, замерев, сказала: – Слышишь, кто-то скачет на лошади!
Тут и Родин уловил своим контуженым слухом, усмехнулся:
– Это скачет всадник Апокалипсиса…
– Какой всадник? – спросила Ольга.
– Если Первый, то – Завоеватель.
Оля знала эту библейскую легенду из Откровений Иоанна Богослова; в просвещённом Ленинграде студентка библиотечного факультета, конечно, читала роман «Идиот» с эсхатологическими терзаниями князя Мышкина и видела поразившую ее торжествующим злом и кошмаром картину Васнецова «Всадники Апокалипсиса» в Казанском соборе.
Топот был все ближе и ближе, и Ольга, и Иван, ни слова уже не говоря, почувствовали, что это не просто некий всадник на лошади, а предвестник неведомых и смертельно опасных перемен: или омут, или пропасть, невзгоды, заботы, печаль.
Из призрачного тумана уже тихим шагом выплыла… белая лошадь. Знакомую плотную фигуру вестового Родин узнал сразу: на кобыле восседал Сидорский. Он тоже увидел командира, спешился рядом, протянул ему сразу поводья.
– Командир, тебя срочно разыскивает ротный. Злой, как укушенная собака.
Родин не стал спрашивать, и так ясно: загуляли, загостились, забылись; а на часах нет тормозов или стоп-крана, и самовольная отлучка из расположения, хоть и не за пределы части, сейчас обойдется ему очень дорого.
– Скажи Деревянко, чтобы рысью дул вслед за мной… Только чтоб не обогнал… А лошадь-то откуда?
– Приблудилась, – ответил Сидорский. – Может, немецкая, может, наша… По-русски понимает.
– Уже хорошо…
Он подошел к Ольге, при кавалеристе, вывалившемся из тумана, она не стала показывать своих чувств, хотя так вдруг невыносимой тоской сжало сердце.
– Вот как все быстро закончилось, – тихо сказала она.
Он взял ее ладони в свои руки и почувствовал, что ее пальчики были холодными, и ему так не хотелось отпускать их, уходить в ночной мрак, и потом, не знаемо и неведомо ждать, когда судьба еще подарит им такие вот несколько мгновений простого счастья.
– Не говори так, радость моя, все только начинается… И никто и никогда… да никогда не разлучит… Не люблю долгих слов, они ничего не значат.
Сидорский решительным шагом вошел в избу – дверь, а потом и половицы, каждая на свой манер недовольно проскрипели. На груди качнулся орден Славы и блеснула потускневшим серебром медаль «За отвагу».
Иван вдруг легким гусарским ухватом или охватом поднял, как пушинку, Олю на руки, а она, ничего не понимая, обвила руками его шею.
Эх, посадить бы ее на коня и вдвоем умчаться в туман, в леса и дубравы, пустынные луга и дикие озера. Только нет такого места на земле, где ты будешь счастлив в уединении. Да и как он бросит своих ребят, каждый из которых родней брата. Война – самая полноправная и безжалостная хозяйка судьбы, распоряжалась, карала и миловала, калечила, убивала и щедро раздавала кому фанерные звезды, а кому ордена, кому железные, а кому и деревянные кресты.
– Скажи мне, что не отпустишь меня, пока я тебя не поцелую, – едва слышно сказала Ольга.
– Не отпущу тебя, пока ты меня не поцелуешь.
Оля зажмурилась и простонала, пьянея, ощутив его обветренные губы.
Он опустил ее на землю, еще раз поцеловал на прощание.
– Мы не прощаемся, – сказал Иван.
– Мы только на чуточку расстанемся, – отозвалась Оля.
Иван вскочил на коня, в потертое кресло, пришпорил каблуками и твёрдой рукой направил поводья.
Ольга перекрестила его вслед, тихо произнесла:
– Вот и второй Всадник Апокалипсиса. И имя его Война…
Глава шестнадцатая
А в избе Сидорский по-хозяйски осмотрелся, понял, что вечеринка еще не закончилась и, увидев старшего по званию, произнес:
– Разрешите присутствовать, товарищ старший лейтенант?
Нет, явно оздоровительно подействовал свежий ночной воздух на Романа, он благодушно позволил: