Сергей Дышев – Экипаж лейтенанта Родина (страница 33)
– Смеешься, что ли? – хмыкнул Деревянко. – Да ты хоть поняла, кто такие драгуны? Кавалеристы!
– Ой, открыл Америку!
– И вот потому, Таня, в нашей Драгунской все мальчишки и девчонки на лошадях ездят. И я тоже…
– И ты тоже? Все ясно с тобой! Скажи, а ты пикой с ходу можешь попасть в чучело врага? А я кидала и попадала. Но это ерунда. А на стреченье, это в народеу нас называли встречу Зимы и Лета, девушки наши наряжались Зимой, а другая – Весной. Между ними начинали борьбу, не всерьез, конечно. Я каждый раз участвовала. И всегда побеждала. И зависимо от того, кто побеждал, судили, будет ли долгой зима или ранней весна. А мне по-разному выпадало: то зима, то лето. Знаешь, как все переживали, когда мне зима доставалась! Молодые казаки тоже борьбой развлекались, в мяч играли, чехарду, бабки… Взрослые казаки в круг соберутся и как начнут песни петь былинные, заслушаешься. А кто и пляшет под балалайку. Ну а старики, заслуженные казаки, все с георгиевскими крестами, усаживались около рундуков, это лестничные площадки, которые на улицу выходили. И всегда перед ними выставляли ендову переваренного касильчатского меда. Выпьют, усы разгладят, эх, любо! Уважали за крепость и за вкус отменный.
– Хорошо, прямо-таки вкусно рассказываешь, ну, как в казацкой станице побывал, – произнес Иван, он, как и все, заслушался рассказом Татьяны.
– А я еще песен наших казацких знаю, – Татьяна откинула рукой кудри с лица, глянула задорно. – Вот если б Сашка подыграл…
И она вдруг запела голосом веселым, озорным и ярким.
А Санька мастак, мелодию уловил, и что-то изобразил похожее на последнем куплете. Татьяна не похвалила, неожиданно дала ему листок и карандаш, влет продиктовала первый куплет и сказала:
– Подбери мелодию, Саша. Мы с тобой такой дуэт можем сделать!
Деревянко сложил листок и сунул его в карман:
– Вот уже получил домашнее задание…
Родин оценил интригу ситуации:
– В острой конкуренции у граммофона есть все шансы с треском проиграть живой музыке.
– Мы еще повоюем! – сказал Юра, поставил старинный вальс «Амурские волны» и решительно сделал предложение на танец Татьяне.
Таня удивленно вскинула очи, положительно ей сегодня везло на веселые маленькие события, подала руку. Юрка с готовностью подал свою ладошку, почувствовав, как затрепетало его сердце.
– Пойдем на улицу, – предложила Оля и, кивнув в сторону закружившейся в вихре вальса парочке, добавила: – Здесь, кажется, все в порядке.
Навстречу им в избу вошел Прохудейкин, от былой обиды на его лице не осталось и следа, он даже улыбался каким-то своим мыслям.
– Какой чистейший воздух, ребята! – воскликнул Роман. – Просто не надышаться!
Они посторонились, пропустив старшего лейтенанта. Ночь сразу обступила, и даже после неяркого света керосиновой лампы несколько мгновений Оля и Иван ничего не видели. Вокруг – ни огонька: жесточайший режим светомаскировки. Поодаль – темный прямоугольник одной из штабных палаток. И потом, как нехотя, проявились очертания могучего под небо дуба, вдруг тревожно зашелестевшего оставшейся листвой. А на небесах, в бездонной вселенной, сияли мириады звезд, вечные спутники странников.
– Какая тихая и таинственная тут деревенская природа, как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», – шёпотом произнесла Оля.
Иван осмотрелся, вдруг поймав себя на мысли, что ищет свой танк, и рассмеялся.
– Что-то смешное вспомнил?
– Представляешь, Оля, свою боевую машину потерял! Вот сила привычки: вышел из дома, сразу – в танк. Роднее нет существа, особенно в бою.
– У меня тоже на войне появились другие привычки, – усмехнулась Оля. – Могу засыпать стоя, под грохот бомбежки, могу в несколько секунд расправиться с котелком каши… Девчонкам на войне всегда труднее, чем мужчинам. Но даже под свистом пуль я всегда найду время, чтобы привести себя в порядок… Хуже некуда видеть, как человек, особенно девчонка, на глазах опускается…
– Ты совершенно права, Олечка, – он обнял ее, потому что почувствовал, сейчас, прямо на его глазах будет замерзать. – А на передовой, когда из человека уходит энергия, он перестает чувствовать опасность. У нас в роте, не в моем взводе, был радист-пулеметчик, фамилию уже не припомню… Ну, в народе у нас как привычно считать: танкист – лицо бравое, на марше – чумазое, в бою – отважное. А у этого радиста рожа всегда немытая была: и на отдыхе, и в рейде. Как неряха ходил, да и в голове порядку, видно, не было. Все ему не в радость, все через силу, везде опаздывал, и слова ему не скажи, везде подвох видел. Может, смерть свою чувствовал… А погиб, знаешь как? Немцы их танк подожгли, все успели выскочить, а он не смог… Потом причину узнали. У него штекер нагрудного переключателя танкового переговорного устройства заржавел, быстро отсоединить не смог. А тут секунды решали…
– А спасти его не смогли бы? – спросила Оля и спохватилась, не надо было об этом говорить.
– Не смогли бы… И сами погибли бы: семь секунд – и начинает рваться боекомплект… Зануда я, – вдруг сказал Иван. – Нашел о чем с девушкой разговор вести: о родной роте и танковых устройствах. А я все жду, чтобы Олечка о себе рассказала. Ты ведь из Питера, правда?
– Правда… А ты ведь сам не рассказал о маме и папе, нехорошо, – напомнила Оля. – Они сейчас на фронте?
– Нет, в Москве. Они оба сейчас работают на каком-то оборонном заводе. Даже не знаю, на каком. У них бронь…
– Сейчас все население работает на оборону.
– А твои родители где? – осторожно спросил Иван.
– В Ленинграде… – вздохнула Оля. – Они оба – военные врачи…
– Тяжело сейчас там, – тихо сказал Иван.
– Они хотели, чтобы я по семейной традиции тоже стала врачом, – чуть улыбнулась Ольга. – Ведь у меня дедушка и прадедушка были врачами – полевыми хирургами.
– И будущее твое было предопределено с пеленок, – вставил Иван.
– Да, все так думали. Но я решила проявить характер и поступила на библиотечно-информационный факультет института культуры.
– Представляю, что творилось в благородном семействе…
– Нечто невообразимое, Ваня. Что мне только не предлагалось: от стоматолога до гинеколога, от педиатра до психиатра…
– От окулиста до массажиста…
– Вот-вот… А я тебе скажу, Ваня, по секрету, что я тогда влюбилась…
– Не говори, кто, найду и убью на дуэли… – мрачно пошутил Родин.
– Это будет трудно, потому что это Дворец принца Ольденбургского, в самом сердце Ленинграда, на Дворцовой набережной.
– Вызывать на дуэль принца? Я готов и будет, как с Гамлетом. Проткну безжалостно…
– Опоздал, Ванечка… Он продал дворец еще до революции Временному правительству.
– Как все банально у этих принцев, но, отдать должное, вовремя сориентировался… Но, Олечка, разве можно влюбиться в каменный дом?
– Можно… Надо только любить свой город и быть…
– Романтиком…
– Вот видишь, ты уже понимаешь меня. – Оля почувствовала, что уже слабеет в его объятиях, и как кружится голова.
А где-то впереди тихо взлетела ракета, и тот, кто ее запустил, в мертвенном свете ощупывал взглядом равнину, ложбинку и холмы.
– Понимаю, у меня тоже есть любимые места в старой Москве… Так что же там случилось, что чертоги принца Ольденбургского завладели душой юной ленинградки? – спросил Иван, тоскливо подумав, что сейчас может все оборваться, война снова обвалится на правах вечной хозяйки. И они не успеют сказать друг другу нечто очень важное, сокровенное и таинственное.
– Это был 40-й год. Мы с девчонками гуляли по Невскому, после выпускного вечера в школе. Белые ночи, белые платья, признания в вечной дружбе и верности. А когда мы так весело, с шуточками и смехом шли по Дворцовой набережной, тут я и увидела на этом прекрасном здании доску. Сколько раз проходила мимо, ни разу не обращала внимание.
– И что же открыла для себя юная комсомолка?
– Так было написано «Коммунистический политико-просветительный институт имени Крупской», – со значением произнесла Оля.
Иван похвалил:
– Вот это интрига! Все что угодно ожидал!
– И на следующий день, – продолжила Оля, – я подала документы, сдала экзамены и поступила!
– Молодец, вот это характер! Уважаю!