Сергей Дышев – Экипаж лейтенанта Родина (страница 26)
– Надо же, колхозный тракторист обхитрил горного егеря! Уважаю!
Хмурая тень прошла по лицу Саньки, он еще не отошел от пережитого:
– А ты ведь, Кирилл, мне жизнь спас… А для меня плен – это хуже смерти. И если б попал, все что угодно сделал, чтоб найти смерть, под гусеницы бы бросился.
Киря обнял за плечо Саньку:
– Ладно, пойдем, отчаянный. Но сначала надо сделать нехирургическое вмешательство.
Он достал из голенища свой нож, подошел к трупу, расстегнул шире ворот камуфляжной куртки и эффектно занес его над горлом мертвеца.
– Ты чего делаешь?! – вытаращил глаза Санька.
– Да голову надо отрезать в качестве доказательства. Не тащить же целиком этого борова. Так положено… Хочешь, ты отрежь!
Он протянул нож.
– Я еще не совсем свихнулся… Да ты врешь, наверное…
– Привираю, но слегка. Это допускается, – деловито ответил Киря, ловко отрезал егерские петлицы от мундира и снял с шеи овальный цинковый жетон.
Деревянко подобрал автомат, и они вернулись к поляне, где закончил свою жизнь первый егерь. Кирилл протянул нож Саньке, он понял и сделал то же самое: отрезал петлицы и снял медальон.
– Гут, – сказал Киря. – Вот теперь можно идти докладывать и опять придумывать, какого лешего ты делал в лесу.
Cаня подобрал свой вещмешок и спохватился:
– Я ведь желуди не собрал!
И тут же бросился собирать под дубом в изобилии лежавшие на листве плоды.
– Чудак-человек, у него смерть рядом прошла, а он желуди собирает, – усмехнулся Сидорский и уже собирался взять за шкирку Санька, но опустил руку. Было поздно…
Вся первая танковая рота во главе с капитаном Бражкиным развернутой цепью с оружием появилась на поляне. И, конечно, все сразу увидели умильно-лирическую картину сбора желудей гвардейца Деревянко в осеннем лесу.
– Сашка, бросай желуди, беги за медалью, – только и успел сказать Сидорский и полустроевым шагом направился к командиру.
Танковая рота в пешем «по-пехотному» в предвкушении интересной развязки событий замерла на месте.
– Товарищ капитан, группа диверсантов в составе двух человек уничтожена при попытке захвата «языка», – вскинув ладонь к танкошлему, бодро доложил Сидорский.
Саня, чуть отстав, с вещмешком и двумя автоматами тихо пристроился рядом.
Неожиданно для себя Бражкин не сразу и нашелся, что ответить…
Когда в лесу началась перестрелка, буквально через пару минут прибежал с убитым лицом взводный Родин. И стал нести такую ахинею, что капитан подумал, что Иван уже основательно приложился к фляге со спиртом. Из его рассказа выходило, что он отпустил в лесок рядового Деревянко собрать лечебные травы. И как только вернулся со спиртом, сразу послал Сидорского в лес за бойцом. А когда началась пальба, логически увязал её с двумя своими танкистами.
«Роту – в ружье!» – приказал Бражкин Родину, а сам побежал к комбату, на ходу обдумывая, как быстро, логично и доходчиво объяснить Дубасову дурацкую, глупее не придумаешь, ситуацию: один танкист за какой-то хренью ушел в лес, второй пошел его искать, и тут началась перестрелка. А дело серьезное: немецкий МР-40 все четко слышали.
Дубасов в командирской палатке стоял у телефона и докладывал Чугуну, что в лесу слышны выстрелы и обещал немедленно разобраться. Тут и вошел, спросив разрешения, Бражкин и сразу доложил про ситуацию.
– Как фамилия этого ботаника? – грозно спросил Дубасов.
– Рядовой Деревянко…
– Можно было и не сомневаться. Все ЧП липнут к нему, как репей к бродячей собаке… Всем в лес не соваться! Вышли вперед двух, нет, трех опытных бойцов. Действовать по ситуации. Главное, капитан, не положить сгоряча людей…
Бражкин глянул в чистые и голубые, как белорусские озера, глаза сержанта Сидорского и спросил:
– А кто язык-то?
Саня не удержался:
– Я – язык!
– А тебя никто за язык не тянет! – ротный уничтожающе глянул на бойца. – Дальше что?
И Сидорский доложил кратко, но без красок и эмоций всю историю, представил два трофейных автомата и петлицы горных егерей. Командир дал роте отбой, а Родину приказал изложить обо всем произошедшем в рапорте. И только после этого Бражкин дал волю чувствам, выразившимся в увесистом и многоступенчатом, как танковая гусеница, матерном посвящении долбаному Деревянко, которого называл теперь не иначе, как «деревянный Буратино».
Рапорт о боестолкновении в лесу в районе опорного пункта танкового батальона и ликвидации двух диверсантов из горно-стрелковой дивизии вермахта по команде дошел до командира бригады Чугуна и затем поступил на ознакомление смершевцу.
Уже совсем стемнело, поблекли краски дня, когда экипаж Родина наконец сел за ужин, и можно было, не торопясь, под долгожданные «наркомовские» вспомнить во всей красе, деталях и смеясь «приключения Буратино». Конечно, Санька тут же показал содержимое вещмешка – первопричину всей этой истории:
– Вот это красавица, ребята, золотая розга, сделаю чай из нее…
Родин перебил:
– Тебя надо крепкой розгой хорошенько высечь. Меня и всю роту на уши поставил…
– Винюсь, командир, кто бы знал…
Руслик философски заметил:
– Дело случая… Если б Саня не пошел в лес и не нарвался бы на егерей, то неизвестно, что бы они еще натворили. Но эта случайность привела к закономерности: били фрицев и будем бить!
Сидорский сказал:
– Верно. И если б я неслучайно занимался метанием ножа, отмечу товарищи, своим любимым с детства делом, то случайно вряд ли бы попал в спину диверсанту.
Все согласились с правильной причинно-следственной связью, а Киря тут же разлил по кружкам правильный, до водочной разбавленности, спирт. Они сидели в танке со штатным освещением, открыты были банки с кашей и тушенкой, лежало нарезанное Кириллом фронтовое сало и пара луковиц.
Санька вздохнул:
– Ребята, еще раз при всех хочу сказать, Кирилл, ты меня спас от самого страшного… От смерти и плена.
– Да, ладно, Саня, ты вот сам какого матерого зверюгу завалил! Горного егеря!
Кир был сегодня героем дня.
Родин поднял кружку:
– Ребята, давайте выпьем за наш экипаж и за нашу победу! И что бы ни случилось, мы до последнего будем стоять друг за друга.
А Саня впервые в своей жизни, никогда об этом никому не говорил, пил спирт. Он слышал, что это будет чуть послабее расплавленного олова, поэтому выдохнул, как советовали в таких случаях, и залпом выпил содержимое кружки. Потом сразу запил колодезной водой и не поперхнулся. Никто не оценил его маленького «подвига». Ведь на селе, если кто хочет, и пацаном может попробовать и оценить вкус самогонки.
Пошли по кругу банки с тушенкой и кашей, нарезанные и крупно посыпанные солью хлеб и луковицы. Саня, догрызая кусок сала, воскликнул:
– Ребята, а у меня ведь желуди есть, если их истолочь, прожарить, такой кофе можно сделать! Не отличишь от настоящего!
Руслик заметил:
– Сейчас ступу найдем где-нибудь во дворе…
– И Бабу-ягу к ней! – добавил Киря.
А Иван усмехнулся, вспомнив «картину маслом»:
– Мы все «апофеоз войны» ждали, а тут… наш Санька желуди собирает. Рота чуть не уписалась…
Все дружно рассмеялись, в железном брюхе лучшего друга танкистов атмосфера располагала к славному, доброму разговору, сердечности и откровению. Тут же выпили и по второй, за удачу.
– Ребята, – снова заговорил Саша. – А ведь когда я зарылся в листьях, мне просто страшно стало… до ужаса. Они ж как лесные звери вышли, рожи зеленые. Второй раз, понял, уже не повезет… И спрятаться захотел… Если б он не вышел на меня, я так бы и сидел в этой куче…
Саня содрогнулся всем телом, ведь не до шуток, смерть два раза своим крылом задела…
Родин увесисто хлопнул Сашу по плечу:
– Но ты же его пристрелил как бешеного пса! Саня, ты победил, и к чему эти бабские причитания.