Сергей Дроздов – Дон Кихот без коня (страница 2)
Я замер. Ожидал чувства триумфа – я же снайпер! – но вместо этого в животе образовалась пустота. Спустился вниз, подошёл. Маленькое тельце лежало на земле, ещё тёплое. Я поднял его – лёгкое, почти невесомое.
Я не плакал. Просто стоял и смотрел. Потом отнёс птичку под куст, присыпал листьями. Вернул пистолет другу на следующий же день.
С тех пор я не брал в руки пневматику. И азарт охоты прошёл. Я понял: сила – страшная штука, если за ней не следить. Она как огонь – может согреть, а может спалить всё дотла. И самое ужасное – момент, когда ты понимаешь, что сжёг что-то не потому, что хотел, а просто потому, что мог.
Мораль, которую я вынес, уже горьковатую на вкус: способность что-то разрушить не делает тебя сильным. Настоящая сила – в умении не разрушать, даже когда очень хочется или когда кажется, что это «просто так».
Глава 6. Мозаика (5 лет), или Искусство разрушения как форма протеста
У меня была мозаика – коробка с сотнями разноцветных шестиугольников. Я мог часами выкладывать узоры: дома, корабли, абстрактные композиции. Это было моё царство, где я был и творцом, и единственным зрителем.
Как-то к нам пришли гости с маленьким Сашей, на два года младше меня. Увидев мозаику, Саша закатил истерику – хотел играть. Мои родители, воспитанные в традициях гостеприимства, сказали:
– Дай Саше поиграть мозаикой!
– Нет, – ответил я твёрдо. – Это моё.
– Ваня, не жадничай! – уже строже сказал отец.
– Не дам!
Папа подошёл ближе. Я отступил. Ситуация накалялась. Я чувствовал на себе взгляды взрослых – осуждающие, нетерпеливые. И понял: меня предают. Ради вежливости, ради чужого ребёнка, ради спокойного вечера.
Я остановился посреди комнаты, поднял коробку с мозаикой над головой и со всей силой швырнул её на пол. Пластмассовые шестиугольники разлетелись по всему полу, закатились под диван, под стол, в самые дальние углы.
– Играйте! – крикнул я и заплакал.
Саша тоже заплакал – теперь ему было нечего играть. Взрослые засуетились. А я стоял среди разноцветного хаоса и чувствовал странное удовлетворение. Да, я разрушил своё любимое. Но зато не отдал его по принуждению.
Мораль, которую я вынес, уже почти взрослую: иногда лучше сломать то, что любишь, чем отдать это по приказу. Потому что, отдавая часть себя против воли, ты теряешь не вещь – ты теряешь уважение к себе. А это, как выяснилось, восстановить куда сложнее, чем собрать рассыпанную мозаику.
Послесловие к детству
Так закончилось моё детство – не громким аккордом, а тихим осадком из открытий, которые были похожи на синяки: сначала не видно, потом багровеют, потом медленно желтеют и исчезают, оставляя только память о боли.
Я научился главному: мир не обязан быть логичным, справедливым или удобным для тебя. Он просто есть. И твоя задача – не переделать его под себя, а научиться в нём жить, не предавая собственных представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо.
Эти представления, кстати, тоже оказались не такими уж и простыми. Но об этом – в следующей части, которая называется «Отрочество, или Когда все врут, кроме турника».
А пока – позвольте откланяться и пойти проверить, не выросли ли на том самом месте, где я когда-то похоронил птичку, цветы. Мать говорит, что выросли. И я склонен ей верить. Потому что в этом мире, полном нестыковок, всё-таки должны быть вещи, которые работают как положено. Хотя бы цветы на могиле птички.
Часть вторая. Отрочество – когда все врут, кроме турника
Предисловие к отрочеству, или Наука распознавания фальшивых монет
Если детство – это разведка на вражеской территории, то отрочество – это партизанская война. Ты уже знаешь местность, но всё ещё не понимаешь, кто здесь свой, а кто чужой. Взрослые продолжают говорить загадками, но теперь ты начинаешь подозревать, что они и сами не всегда понимают, о чём говорят. Товарищи по отряду то спасают тебе жизнь, то стреляют в спину – и чаще всего ты не можешь отличить одно от другого, пока не станет слишком поздно.
Отрочество – это возраст, когда ты впервые понимаешь, что мир полон не только чудес, но и подвохов. Что слова часто означают не то, что должны означать, а поступки редко соответствуют словам. Это время великих разочарований и малых побед. Время, когда турник во дворе становится единственной правдой в мире лжи, потому что он – железный, простой и не обещает того, чего не может дать.
Я вступил в этот период с наивной верой в справедливость и вышел из него с железным прутом в душе – гибким, но не гнущимся. И вот как это было.
Глава 7. Измена или перемена? (3 класс), или Как Большие Слова превращаются в тряпки
В третьем классе меня принимали в пионеры. Это был торжественный день: белая рубашка, накрахмаленная до хруста, красный галстук, который я трижды перевязывал, чтобы концы были одинаковой длины. Мы стояли на площади, человек двести таких же взъерошенных и важных. Перед нами – знамя, рядом – пионервожатая с горящими глазами.
Мы хором произносили клятву: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…» У меня аж мурашки по спине бегали. Я чувствовал, что подписываю невидимый договор с чем-то огромным и важным – с Родиной, с будущим, со взрослой жизнью. Каждое слово казалось выкованным из стали.
Галстук я берег как зеницу ока. Носил его даже когда не надо было – дома, во дворе. Он был для меня не куском ткани, а символом. Я верил в то, что сказал. Искренне, по-детски, без задних мыслей.
Ровно через год, в обычный учебный день, наша классная руководительница, женщина с вечно усталым лицом, сказала мимоходом, раздавая тетради:
– Кстати, пионерии больше нет. Галстуки можете не носить. И вообще, в школу можете в обычной одежде ходить.
В классе повисла тишина. Потом кто-то радостно швырнул галстук в портфель. Кто-то спросил: «А зачем мы тогда клялись?»
Учительница пожала плечами, как будто речь шла о погоде:
– Время теперь другое. Новые порядки.
Я пришёл домой, снял галстук, положил его в ящик стола и долго на него смотрел. Не было злости – была пустота. Как будто у меня из-под ног выдернули одну из тех опор, на которых держится детский мир. Оказывается, Большие Слова могут в одно утро превратиться в ничто. Просто в звуки, улетевшие в воздух, и в тряпку, лежащую в ящике.
Я не плакал. Я просто понял: то, во что верят взрослые, может измениться в любой момент. А если это так, то стоит ли вообще во что-то верить?
Мораль, которая начала прорастать, как сорняк сквозь асфальт: слова, даже самые красивые, стоят ровно столько, сколько стоит бумага, на которой они написаны. Или ткань, из которой сшит галстук. Не больше.
Глава 8. Мужская дружба (9 класс), или Неправильная арифметика школьного туалета
В девятом классе я впервые всерьёз столкнулся с несправедливостью, у которой есть кулаки, зубы и два помощника. На уроке алгебры задира Коля, местный авторитет с сигаретой за ухом и вечным презрением в глазах, начал разглагольствовать о том, как тяжело живётся молодёжи.
– Спортплощадок нет, – говорил он, развалившись на стуле. – Перспектив нет. Государству на нас плевать.
Я, тогда ещё Иван, не выдержал и встрял:
– А что тебе мешает самому спортом заниматься? При чём тут государство? Турник во дворе есть. Бесплатно.
Коля медленно повернул голову, посмотрел на меня так, будто я был интересным насекомым.
– Иван, что-то ты много говорить стал, – сказал он тихо. – После урока поговорим.
«Поговорить» в лексиконе Колы означало ровно одно: школьный туалет, кулаки и унижение. Я знал это. Но я не боялся. Я верил в честный спор, в мужской разговор один на один. Наивный дурак.
После звонка я пошёл за ним. В туалете нас уже ждали двое его «друзей» – Санёк и Витёк. Коля сказал: «Много говоришь» – и ударил меня в лицо. Я ответил – попал ему в челюсть. И в этот момент эти двое «друзей» набросились на меня сбоку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.