Сергей Дроздов – Дон Кихот без коня (страница 1)

Сергей Дроздов

Дон Кихот без коня

Предисловие к детству, или О чём молчат взрослые

Если вы думаете, что детство – это время невинности и беззаботности, то вы, уважаемый читатель, либо никогда не были ребёнком, либо успели забыть, каково это – быть ростом с табуретку в мире, где все двери открываются от тебя наружу. Детство – это не рай. Это разведка на вражеской территории. Всё вокруг огромное, непонятное и живёт по своим законам, которые тебе не спешат объяснить, а если и объясняют, то врут так искренне, что душа радуется. Потом, конечно, наступает прозрение, но это уже как похмелье – неприятно, но поучительно.

Я, ваш покорный слуга, провёл своё детство в деревне у деда с бабкой, и должен сказать, что это было самое честное время в моей жизни. Никто не пытался сделать из меня «успешную личность» – от меня требовалось только не лезть в колодец и не дразнить гуся. Всё остальное было дозволено, включая вопросы, от которых у взрослых подёргивался глаз. А вопросов у меня было – как картошки в погребе: немерено, и все одного сорта – «почему?».

Но начну по порядку, как и положено приличным воспоминаниям.

Глава 1. Крестик (4 года), или Первое столкновение с нелогичностью мироздания

Всё началось с коровы. Корова, надо заметить, – самое философское животное в русской деревне. Она даёт молоко, смотрит на тебя огромными влажными глазами и совершенно не торопится. Её понятно. Потом были куры – несут яйца, петух – будит, собака – охраняет, кот – ловит мышей. Вся эта братия жила по ясным, как день, правилам: каждое существо имело своё назначение, как винтик в дедовых часах.

И вот, обшарив весь двор и удовлетворив своё любопытство насчёт утилитарной стороны бытия, я наткнулся на крестик. Висел он на гвоздике у печки, маленький, потемневший от времени. С одной стороны было выгравировано: «Спаси и сохрани». С другой – фигурка человека, прибитого к перекладинам. Лицо у него было грустное, даже жалостливое.

– Бабушка, а это кто? – спросил я, тыча пальцем в эту миниатюрную драму.

– Богушко наш, Иван. Его люди убили.

– А зачем он нам, если он мёртвый и прибитый?

– Он нас спасает.

Тут мой детский ум, уже наученный, что корова даёт молоко, а петух будит, дал сбой. Как может спасать тот, кого самого не спасли? Это противоречило всей стройной системе мира, которую я только что выстроил. Получалась какая-то нестыковка в великом механизме бытия, как если бы корова вдруг начала нести яйца.

Дед Потап, наблюдавший за моими умственными потугами, хмыкнул и сказал свою коронную фразу:

– Вырастешь – поймёшь.

Я вырос. Не понял. Зато научился жить с мыслью, что некоторые вещи в этом мире существуют не для понимания, а для того, чтобы о них время от времени спотыкаться, как о порог. И каждый раз удивляться.

Мораль, которую я вынес тогда, хотя и не осознал её до конца: мир полон инструкций, которые пишутся не для пользователя, а для красоты. И самая главная из них – про спасение – написана таким мелким шрифтом, что разобрать её можно только сердцем, да и то не всяким.

Глава 2. Мальчик на Луне (6 лет), или Великое открытие того, что и так все знают

Прогресс не стоял на месте, и ко мне в городскую квартиру пришло чудо техники – проектор для диафильмов. Это была магия чистой воды: темнота в комнате, луч света, и на стене – ожившие картинки. Я мог быть ковбоем, путешественником, учёным – стоило только вставить другую плёнку.

Как-то раз, возвращаясь с мамой вечером домой, я увидел на небе молодой месяц.

– Мам, а почему Луна не круглая?

– Это тень Земли падает, сынок. Луна сама не светит, она только отражает солнечный свет.

Объяснение было таким же понятным, как инструкция по сборке космического корабля. Но у меня был проектор! Я прибежал домой, выключил свет и направил круг света на стену. «Вот она, Луна!» – торжественно объявил я пустой комнате. Потом взял воздушный шарик и поместил его между проектором и стеной. На «Луне» появилась «тень»! Я мог делать её растущей и убывающей, мог двигать «Землю»-шарик.

В тот вечер я совершил два великих открытия:

Луна – это не блин на небе, а сложный механизм, который можно смоделировать с помощью бытовых предметов.

Взрослые знают ответы на все вопросы, но объясняют их так, что хочется плакать. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать про «отражение солнечного света».

Я сидел в своей комнате, окружённый мнимой Вселенной, и чувствовал себя повелителем космоса. Правда, космос этот кончался на обоях с цветочками, но для шестилетнего властителя и этого было достаточно.

Мораль, которую я вынес, уже начинав вызревать: истина – вещь гибкая. Её можно узнать из книги, а можно открыть самому с помощью воздушного шарика. И второй способ, должен вам сказать, куда увлекательнее.

Глава 3. Первый снег (7 лет), или Теория коллективного толчка, проверенная на практике

Первый снег – это как первый поцелуй: все о нём говорят, представляют, ждут, но когда случается – оказывается совсем не таким, как в мечтах. Холоднее. Мокрее. И ответственности больше.

Я сидел у окна на втором этаже и смотрел, как белые хлопья застилают наш двор – серый, унылый, вечно покрытый то листьями, то окурками. И меня осенило: нужно слепить снежную крепость. Не просто ком, а целое сооружение с башнями и стенами.

Выскочил во двор. Начал катать снежный ком. Ком рос, как на дрожжах, и вскоре достиг размеров, достойных уважения. Я упёрся в него животом, натужился, как паровоз, – ни с места. Казалось, этот снежный шар впитал в себя всю косность мироздания.

Тут подошёл соседский пацан, с которым мы до этого общались только кивками.

– Что делаешь?

– Горку строю. Не получается.

– Дай помогу.

Мы вдвоём стали толкать шар. Потом подошла девчонка из пятого подъезда. Потом ещё двое. Через полчаса у снежного кома копошилась уже целая бригада строителей в варежках, с красными носами и абсолютно серьёзными лицами.

А потом случилось то, чего никто из нас не ожидал. Из подъездов стали выходить отцы. Молча, без лишних слов, как десант спасения. С лопатами, вёдрами, а один даже притащил шланг и стал поливать нашу конструкцию, превращая её в ледяную крепость.

Вечером я стоял у окна и смотрел на готовую горку, сиявшую в свете фонарей. И сформулировал для себя Великую Теорию Коллективного Толчка: чтобы сдвинуть с места что-то большое и важное, нужен первый дурак, который начнёт это катить. Остальные подтянутся. Даже если сначала кажутся равнодушными. Особенно если это «что-то» – снежный ком, а «дурак» – семилетний мальчик с грандиозными планами.

Мораль, которую я вынес, уже почти оформленную: мир делится на тех, кто катит снежные комья, и тех, кто смотрит из окон. Первые иногда падают, мёрзнут и приходят домой мокрыми. Зато у них остаются крепости. Вторые – сухие и чистые. Зато у них только воспоминания о том, как кто-то что-то строил.

Глава 4. Совесть – смелость (детсад), или Внутренний зверёк по имени «Нельзя»

В детском саду у меня были волшебные фломастеры – подарок родителей. Они рисовали так сочно, что бумага, казалось, вот-вот зацветёт. Я никому не давал их – не из жадности, а из чувства ответственности за чудо. Как хранитель священных реликвий.

Но Никите, рыжему мальчишке с веснушками, очень хотелось этими фломастерами порисовать. Я отказал, объяснив, что они «особенные». Никита выслушал, кивнул, а когда я отвернулся – стащил их и спрятал за шкаф.

Обнаружив пропажу, я заревел так, что воспитательница примчалась, как на пожар.

– Кто взял фломастеры? – спросила она грозно, окидывая нас взглядом следователя.

Тишина. Но я смотрел на Никиту. Лицо у него стало странное – будто внутри у него поселился невидимый зверёк и начал его грызть изнутри. Он ёрзал, краснел, не смотрел ни на кого.

И вдруг он встал. Вышел в центр комнаты. Сказал тихо, но чётко:

– Это я.

Его не наказали сурово – просто сделали внушение. Но я видел, как после этих слов с него будто свалился пудовый груз. Он даже выпрямился.

Вечером я спросил у матери:

– Мам, а что это было у Никиты внутри? Которое его грызло?

– Совесть, сынок. У каждого она есть. Только у кого-то она громкая, как сирена, а у кого-то – на батарейках, и те быстро садятся.

Я тогда подумал: надо следить, чтобы батарейки у моей совести всегда были заряжены. А то мало ли.

Мораль, которую я вынес, уже почти сформулированную: совесть – это такой внутренний зверёк, который не даёт тебе спокойно жить, если ты натворил дел. Но без него – ещё хуже. Потому что тогда ты становишься как те взрослые, которые спокойно врут, глядя прямо в глаза. А они, между прочим, уже никого не удивляют.

Глава 5. Точный выстрел (10 лет), или Как я понял, что сила – страшная штука

Летом друг дал мне на время пневматический пистолет. Не игрушечный, а настоящий, с свинцовыми пульками. Я почувствовал себя ковбоем, шерифом, защитником справедливости. Сделал мишень из картона, расчертил круги – начались тренировки.

Стрелял я неплохо. Через пару дней уже попадал в десятку с пяти шагов. Азарт рос. Мишень стала скучной. Хотелось подвигов.

Я вышел на лоджию. Внизу, на деревьях, пели птички. Одна, маленькая, юркая, уселась на ветку прямо напротив меня. Сердце заколотилось. Я прицелился. Не для того чтобы убить – просто чтобы проверить меткость. Хлопок. Птичка свалилась с ветки.