Сергей Демьянов – Такая работа (страница 79)

Но точно дольше, чем живой человек.

Поднимать мертвых, чтобы запихнуть на рудники, — это выглядит как-то нехорошо. Я имею в виду, даже для тех, кто не знает, что именно заставляет мертвые тела двигаться. Но что, если мертвец при жизни был убийцей? Серийным маньяком? Насильником, предпочитавшим охотиться на маленьких детей? Представьте себе какое-нибудь ужасное преступление, за которое и расстрел не может стать адекватным наказанием. Тем более что смертной казни у нас все равно нет — одна сплошная тюрьма, где плохой парень получает еду, крышу над головой и одежду. Все это оплачиваете вы. Ах да, еще он может сбежать, чтобы продолжать делать ужасные вещи.

Представили? Согласитесь, это чертовски обидно и несправедливо.

А теперь получите идеальное наказание для маньяка — прямо на блюдечке с голубой каемкой.

Вот преступник. Когда он умрет, это не избавит его от необходимости искупать свою вину. Он будет отрабатывать, пока не развалится на куски — в прямом смысле. И что вы думаете об этом теперь?

Может, я бы сам обеими руками ухватился за такую идею, если бы не знал совершенно точно, что происходит с человеком после смерти. Мари Дюпон, несчастная слюнявая идиотка, которую обожаемые бабушка с мамой подкладывали под всякого, способного заплатить, уже не была той Катариной, которая убивала так же легко, как чесала нос.

Смерть меняет человека, проводя его сквозь совершенство. И стыд за себя самого, паршиво прожившего вот эту конкретную жизнь, — чертовски болезненная штука. Настолько болезненная, что ее легко перепутать с вечными муками. Для мертвых время вообще течет иначе, чем для живых.

— Мы можем предложить вам также план развития, включающий в себя полную легализацию вашей деятельности, — сказал Караев, сочтя улыбку Ника знаком того, что он готов согласиться.

Он не был мерзавцем. Он был самоуверенным идиотом, лезущим в ту область, о которой ничего не знает. Вот только в нашем случае это куда хуже. Я бы сравнил его со слоном в посудной лавке, не будь я абсолютно уверен в том, что он — Моська.

— Моя машина стоит у ворот, — добавил майор. — Может быть, мы продолжим обсуждение в более удобном месте?

Ощущение было такое, точно их с Цыбулиным в одной школе учили людей вербовать. Только один из них понимал, что на самом деле происходит, а второй — нет. Я с самого начала видел, что майор Караев переоценивает свои силы. Вуду-шмуду, так он сказал.

Почему я ничего не сделал?

Ник поднимал мертвых. И мне следовало не ждать, пока придут парни с автоматами и все это прекратят, а встроиться в ритуал. Я мог попробовать показать майору изнанку этого бизнеса, устроив ему сразу и многие знания, и многие печали.

Кретин!

— У меня есть встречное предложение. — Некромаг усмехнулся. — Я убью вас всех. А сотрудничать мы будем уже после этого. Это будет очень, очень выгодное сотрудничество, уверяю вас.

А потом он посмотрел на меня, как змея. Только Ник улыбался, а змеи так не умеют. Я дернулся под его взглядом — и понял, что могу разве что моргнуть. Мертвец, разломавший свой гроб и выползавший из могилы у меня под ногами, привязывал меня к земле, как корни привязывают дерево. Это было чертовски похоже на капкан, которым Ник меня дважды уже ловил, но держало оно куда сильнее.

Как будто вцепилось во всего меня.

Говорят, что знание — это сила, вот только применить ее не всегда возможно. Я знал, за какую веревочку дернуть, чтобы дверь открылась, но добраться до нее никак не мог. У меня хреново получается Гудини изображать, поэтому я просто сделал единственное, что мне еще оставалось.

Я зажмурился.

Синдром дефицита внимания — паршивая штука, но именно она делает меня таким, какой я есть. От того, что я делаю в любой из моментов моей жизни, меня может отвлечь куча вещей. Любой резкий запах. Звук за окном. Прикосновение, которого я не ожидаю. Случайная, но крайне интересная мысль. Но эта дурацкая неспособность к длительной концентрации на чем-то конкретном позволяет мне замечать то, что большинство заметить не способно.

В темноте под веками, в компании двух очень нехороших парней, толпы просыпающихся мертвецов и одного вполне живого самоуверенного придурка я принялся рассматривать холод и тьму, затянувшие Котляковское кладбище. Так же спокойно, как если бы я в офисе сидел. Ну или в кафе с очередным психованным клиентом.

Я умею.

Я справлюсь.

Жаль только, что никто, кроме меня, не мог мне об этом сказать. «Ты действительно клевый парень и отличный специалист» звучит гораздо убедительнее, если это говорит кто-то другой.

Не ты сам. Так уж вышло, что я никогда не был силен в аутотренинге.

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

Может, это и выглядит как заклинание, но на самом деле все гораздо проще. Я держал эту фразу в голове, чтобы не сбиваться, потому что в моей работе нельзя ошибаться. Не то чтобы ошибка взорвала меня изнутри — не так зрелищно. Больше похоже на настройку гитары. Не сделаешь все правильно — и шиш тебе будет, а не аккорд, даже самый простой, один из трех блатных.

Цифры скользили у меня в голове — от кровавой семерки до лиловой, цвета густых сумерек, единицы. Вокруг меня танцевала тьма. Я чувствовал ее, как чувствуют дым — не запах дыма, а вот это едва ощутимое прикосновение к коже, в котором есть искры, и пепел, и близость пламени.

Все, что мне было нужно, — это верить в то, что я смогу разобраться в рисунке этого танца. Верить, что я — царь мира или что-то вроде. Довольно простое упражнение, если смотреть со стороны. Попробуйте выполнить его как-нибудь на досуге.

Я увидел ее спустя одно долгое, очень долгое мгновение. Сеть была легкой, как дыхание, и прочной, как вечность. Тонкие нити струились по земле, цеплялись за кожу и камни, связывая мертвое с живым. Узор был четким и завершенным. Нику оставалось только наполнить его силой, чтобы тут началось то, хуже чего мало что придумать можно.

Колыбель для кошки.

Уверен, вы знаете эту игру, даже если не помните названия. В детстве с ней все сталкивались. Веревочка, связанная в кольцо, набор особых движений пальцами, сумма хитрых крестов и петель, образующих кучу разных фигур. Роскошное развлечение для дождливых дней, замечательная тренировка для пальцев.

Почти никто не задумывается, откуда она взялась и что означают все эти странные веревочные переплетения. Просто одна из многочисленных детских игр, вроде вышибалы, казаков-разбойников и резиночки. Но в мире существует чертова прорва вещей, которые не то, чем кажутся.

Ну или таких, которые можно использовать разным образом.

В колыбели для кошки есть много простых фигур. Я сам легко покажу вам четыре ромба или рыбу. Может быть, если я постараюсь, у меня выйдет бабочка или пара скатов, выпрыгивающих из воды, но с их помощью мало что удастся провернуть. У индейских и эскимосских шаманов обычно есть набор секретных фигур, передающихся из поколения в поколение, — они пользуются ими, чтобы упорядочивать мир.

Ник сплел лестницу Иакова.

Не такая уж сложная фигура, примечательная тем, что в конце работы из бессмысленной путаницы в одно движение получается аккуратное переплетение. Веревочная история о том, как сделать порядок из хаоса.

Правда, никто не гарантирует, что вам этот порядок понравится.

Нет, я знаю историю о том, как библейский патриарх и родоначальник народа израилева увидел сон, в котором «вот, лестница стоит на земле, и верх ее касается неба». Порядок от бога, обещания, заповеди и все такое, чтобы человек мог чувствовать себя в безопасности, пока следует правилам. Но фокус в том, что лестницу можно куда угодно приставить.

Это просто такая штука, с помощью которой некто может попасть туда, куда просто так не доберешься. И ангел может. И кое-кто из тех, кого вы точно не хотели бы увидеть у себя дома в субботу вечером. Лестница, сплетенная Ником, вторым своим концом вовсе не в небеса упиралась. Во всяком случае, не в те небеса, которые вам бы понравились.

Мне они точно ни к чему были.

Когда я открыл глаза, лестница все еще висела передо мной, едва видимая — паутинка, натянутая среди деревьев. Это как с объемными картинками. Главное — суметь ее увидеть, потом уже не потеряешь. Я чувствовал ее подушечками пальцев. Тонкая шероховатая веревочка, связанная в кольцо. Все, что мне было нужно, — это найти одно-единственное утолщение на ней, крошечный аккуратный узелок. А потом суметь его развязать.

В общем-то несложно, только отвлекаться нельзя.

— Ну здравствуй, маленький ублюдок, — сказал Ник, разглядывая меня с тем интересом, с которым энтомолог разглядывает насаженную на булавку бабочку. Надо сказать, чувствовал я себя похоже, но хоть не сдох сразу. И то хорошо.

Я забрал у него Марго. Ладно, пусть не я. Пусть Люс, это дела не меняет. Медиум, через которого он призывал своего чокнутого монстра, теперь был ему недоступен. Это должно было лишить его силы. Теоретически. Так, кажется, сказал Рашид.

Вообще-то это здорово — знать, что не только ты можешь ошибаться. Но не в этом случае.

Цыбулин молча стоял в двух шагах от меня. Я мог бы решить, что он просто растерялся. Мало кто не растеряется, если у него внезапно отнимут все полномочия и пообещают убить. Только полковник был крепким орешком. Грецким или, может быть, даже бразильским. Бледный, с плотно сжатыми губами, он неотрывно следил за мертвым парнем, выбирающимся из могилы. А правой рукой очень медленно подбирался к пистолету, спрятанному в подмышечной кобуре. Вид у него был такой, как будто он за сердце схватился.