Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика (страница 1)

Сергей Дегтярев

Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика

Введение

Во первом и втором томе мы совершили беспрецедентную операцию: оставив позади споры о «справедливой цене» и «классовой борьбе», разобрали экономику не как поле битвы классов, а как сложную, органическую смену культурных эпох. Мы установили, что каждая экономика держится не на «ресурсах» или «капитале», а на строго определенном культурном условии, ведущей экономической деятельности и ведущем экономическом отношении.

Первая экономика (соборности) держалась на совместном добывании и потреблении, пока природа была щедра. Ее упадок породил вторую экономику (наряда) — с ее систематической разведкой скоплений и строгим учетом исчерпания запасов из скопления. Когда иссякли и легкодоступные скопления, человечество перешло к третьей экономике (обряда поощрения), где главным стало не найти, а заставить природу самовозрастать через ритуал и похвалу.

И, наконец, мы подробнейшим образом исследовали четвертую экономику — экономику присяги и рутинного перерабатывающего труда. Мы доказали теорему: именно нерушимое обещание («клянусь поставить», «клянусь принять», что делает время создания запаса измеримым) позволяет экономике процветать.

Мы описали четыре ситуации процветания четвертой экономики — от полной гарантии всего до двойной негарантированности, когда на сцену выходит отладка как возвращение «лада».

Мы показали, что упадок четвертой экономики начинается ровно в тот момент, когда присягу заменяют договором с «форс-мажором», а «честное слово» обесценивается. Казнь нарушителя присяги — не жестокость, а экономическая необходимость.

Главным же открытие второго тома — радикальное переопределение природы денег. Мы разоблачили главную либерально-марксистскую догму: деньги — продукт эволюции товарного обмена. Мы показали, что систематического обмена товаров в истории никогда не было, а «Капитал» Маркса — гениальная поэма, но не наука. Деньги, утверждаем мы, это суррогат запасов, навязанный сообществу «хозяевами денег» (выходцами из упадочной третьей экономики) как якобы необходимое условие доступа к реальным благам. Деньги — это форма существования упадка, инструмент «денежного порабощения», позволяющий получать гарантированную прибыль, не создавая запасов и не держа присяги. Капиталист, с этой точки зрения, — это не «эффективный менеджер», а рантье, получающий ренту за счет контроля над суррогатом.

Мы завершили второй том на драматической ноте: четвертая, нынешняя экономика (присяги) умирает. Ее ведущее отношение разложено договорным формализмом, а ее эффективность падает. Но, гуманитарный метод утверждает, что гибель ведущей экономики — это не конец, а условие для рождения следующей.

В этом томе мы обращаем взгляд в будущее. Если четвертая экономика была экономикой присяги и рутинного перерабатывающего труда, то следующая, пятая экономика — это экономика универсальных полуфабрикатов и отладки.

Читателю предстоит узнать, что отладка — это не только техническая регулировка станка, а возвращение древнего «лада» в мир, где ничего не гарантировано. Мы покажем, что цифровая экономика, по поводу которой сегодня столь много спекуляций, есть не что иное, как историческая форма реализации пятой экономики. Мы введем новое, шокирующее для гуманитариев понятие — «кодэтика». Это не просто «этика программиста». Кодэтика — это новое экономическое отношение, приходящее на смену присяге. Это отношение согласования и отладки алгоритмов, взятое в их этическом и эстетическом единстве.

Мы докажем главную теорему пятой экономики: для процветания экономики запасов в виде универсальных полуфабрикатов необходимо и достаточно кодэтики. Это означает, что в цифровом мире красивый (понятный, регулярный) код становится не просто эстетическим предпочтением, а этическим императивом, условием процветания. Мы покажем, что в пятой экономике рутинный труд окончательно переходит к роботам, а человеку остается отладка.

И наконец, мы рискнем заглянуть за горизонт. Если пятая экономика делает затраты на превращение форм исчезающе малыми, то шестая экономика — это экономика рукотворной неисчерпаемости, где запасы не убывают от использования. Это царство чистого порождения форм, где экономическая задача решена окончательно, а человек из «производителя» превращается, наконец, в творца, играющего формами ради самой игры.

Центральный практический вывод третьего тома — и он, возможно, самый важный для России — заключается в том, что поголовное обучение программированию на русском языке есть условие перехода в пятую экономику и достижения подлинной цифровой неуязвимости. Это кратчайший путь к обучению понятийному мышлению, который позволит нам не догонять Запад в гонке за устаревшими технологиями, а перешагнуть в новую экономическую реальность, где «быть как все» становится ненормальным, а «быть не как все» — нормой процветания.

Мы оставляем мир договоров и присяг. Мы вступаем в мир алгоритмов, отладки и кодэтики. Мы вступаем в цифровую эпоху.

Глава 8. Цифровая экономика

Остановим же взор на четвёртой ситуации — на той, что царит в лоне процветающей четвёртой экономики! Ситуации, где ничто не даруется свыше как гарантия. Ни само создание. Ни неминуемое исчерпание.

Ибо создание — о, сколь технологически ненадёжно оно! Брак, словно роковое клеймо. Сбои, подобные ударам судьбы. Нестабильность сырья, что крадётся из тени. А исчерпание? Оно и вовсе непредсказуемо: то причуды спроса, то капризы погоды, то бездна внешних обстоятельств.

Двойная негарантированность — казалось бы, вот оно, проклятие, тяжкий крест, конец всем надеждам. Ан нет! Именно из этого проклятия, как из горнила, рождается новый вид деятельности. Деятельность, которой нет места в иных, предсказуемых ситуациях.

Отладка

Отладка в её изначальном смысле: приведение механизма в состояние исправное, работоспособное, истинное. Будь то часов бег, меткость оружия, ровный гуд двигателя, острота инструмента или стройность самого процесса.

Дабы механизм мог вершить рутинные действия — раз за разом, одно как другое, без сбоев, без малейших отклонений. Отладка — это вам не пустая суета. Это регулировка. Тончайшая настройка. Устранение физических неполадок. Всё ради одного: бесперебойного, как дыхание функционирования.

Вот что гласит нам непререкаемый авторитет — словарь Даля, сокровищница живой великорусской речи. Слово наше восходит к величавому глаголу «отладить» — и что же он означал во времена былые? Приспособить! Привести в полный порядок! Довести всякое дело до победного, сияющего конца!

Вдумайтесь: слово «отладка» и породивший его глагол «отладить» существовали задолго до того, как заскрипели первые сложные механизмы. Задолго до паровых машин, что потрясли мир своим могуществом. Задолго до часов с боем, отмеряющих вечность. Корни эти уходят в глубь древнеславянского языка — в самый быт наш, в пение, в живые человеческие отношения.

Ибо исконный корень — ЛАД.

Да-да, тот самый! Мир и согласие — жить в ладу с собою и миром. Ладить с соседями, не ведая вражды. Порядок и устройство — приводить дела в лад, дабы всё текло стройно и складно. А ещё — музыку и пение! То есть стройное, божественное звучание, слаженность голосов, где каждый звук находит своё истинное место в общем хоре.

О, сколь глубоки корни сего слова, сколь нежны и удивительны его истоки!

В бессмертном «Слове о полку Игореве» — свидетеле доблести XII века — словом «лада» ласково, почти с молитвой на устах, называли любимого супруга или супругу. Ибо Лад — это не просто звук. Это связь. Это созвучие душ. Это соразмерность всех вещей.

Значение слова менялось постепенно, подобно тому, как река меняет русло, но не суть свою. От человека — к железу. От сердца — к стали.

Глагол «отладить» — или, как ещё говорили, «уладить» — означал тогда деяние поистине высокое: помирить людей. Закончить спор миром, а не мечом. Прийти к согласию, а не к покорению. Не победить! Не подавить! От-ладить. То есть — возвратить утраченный лад.

Вот плотник, потом и кровью строит избу. Вот бондарь, чьи руки помнят древнее ремесло, делает бочку. Детали нужно «приладить» друг к другу — подогнать так, чтобы не щелило, не текло, не стенало под ветром. Конечный результат, когда всё сидело плотно, намертво, по-живому, называли «отлаженным» делом. Не хитрым. Не сложным. Отлаженным. То есть — пребывающим в ладу. С материалом. С формой. С высшим назначением вещи.

И только с приходом развитой техники — с грохотом станков, с пыхтением паровых машин, с благородным рыком пианино — слова «отладить» и «отладка» закрепились за настройкой. Точной. Физической. Осязаемой. Для пианино. Для станков. Для часов, отмеряющих теперь уже иную эпоху.

Таким образом, изначально «отладить» означало одно: вернуть гармонию. Порядок. Мир. В отношения. В дела. В пение. И лишь спустя века, словно переселяясь из храма в кузницу, это слово перенесли на машины.

Но смысл — о чудо! — остался. Отладка механизма — это возвращение механизма в состояние лада. С собою. С внутренним ритмом. С его единственной правдой — функцией. Чтобы он работал не как попало, не как вздумается железной его душе. А как надо. Чтобы не скрипел. Не заедал. Не сбивался с шага.