Сергей Чувашов – Возвращение древнего манускрипта. Исторический детектив (страница 3)

В трёх шагах от ножки стола, почти у самого края ковра, лежала едва заметная соринка. Не пылинка, а нечто более плотное. Он присел снова, вынув из кармана небольшое увеличительное стекло в серебряной оправе. Под лупой соринка обрела форму: крошечный обрывок волокна, тёмно-серого, грубого, явно не от бархата или шёлка бального костюма. Это была ткань рабочей одежды, сукно или грубый лён.

Рядом с этим волокном, на тёмном дереве паркета, был след. Не отпечаток ноги, а нечто более странное – короткая, чуть изогнутая полоска, будто от чего-то влажного и грязного, что слегка проволокли. След был настолько блёклым, что Елизавета, подойдя ближе, разглядела его лишь тогда, когда Воронцов тенью своей руки указал на нужное место.

– Грязь, – констатировал он. – Высохшая, но свежая. Не с улицы. Гравий аллей чистый. Это глина. – Он поднял голову, его взгляд устремился к окну. – В усадьбе есть сырые места? Подвалы, погреба, оранжерея?

– Оранжерея, – сразу отозвалась Елизавета. – Она в дальнем конце парка, почва там всегда влажная, для цветов… И подвал под кухней, но там каменный пол.

Воронцов кивнул, мысленно отмечая это. Его взгляд вернулся к следу. Он был направлен не к двери, а как раз в сторону окна. Следователь подошёл к окну. Оно было закрыто на массивную латунную защёлку изнутри. Ни следов взлома, ни царапин. Но на подоконнике, в самом углу, где белый мрамор встречался с рамой, он заметил ещё одну деталь. Не волокно и не грязь. А крошечную, почти невидимую царапинку, свежую, оставившую на камне тонкую белую черту. И рядом с ней – едва уловимый отпечаток, будто от подушечки пальца, но не в пыли, а в каком-то жирном, теперь уже засохшем веществе.

– Графиня, подойдите, пожалуйста. Посмотрите сюда. Что это может быть?

Елизавета наклонилась. Запах был слабым, но узнаваемым – смесь воска и скипидара.

– Это… похоже на мазь для кожаной сбруи, – сказала она, удивляясь собственной догадке. – Такой пользуются конюхи, чтобы смягчать ремни.

Воронцов медленно выпрямился. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнула та самая холодная искра понимания, которую Елизавета уже видела накануне.

Картина, пока ещё смутная, начинала проступать. Не грубый взлом с улицы. Кто-то, знакомый с домом. Кто-то, кто пытался действовать аккуратно, но вынужден был спешить. Кто-то, кто пришёл не с парадного входа, а, возможно, через парк, и принёс на подошве глину из сырого места. Кто-то, чья одежда была из грубой ткани, и кто мог запачкать палец конской мазью.

Он повернулся от окна, его взгляд снова упал на тот том по истории династий, чуть выдвинутый на полке.

– А эта книга, графиня? Она всегда так стояла?

Елизавета вздрогнула. Он заметил. Заметил её мимолётный взгляд.

– Нет, – честно призналась она. – Она стоит не на своём месте.

Воронцов подошёл к шкафу. Он не стал сразу вынимать книгу. Сначала он изучил полку вокруг неё, затем, аккуратно взявшись за корешок, извлёк том. За ним, в нише, образованной другими фолиантами, ничего не было. Но когда он открыл книгу, между страниц, ближе к середине, лежал небольшой, смятый клочок бумаги. На нём было нацарапано всего три слова, выведенные неровным, торопливым почерком:

«Спроси у садовника».

Воронцов и Елизавета переглянулись. Тишина в кабинете стала густой, звонкой. Первая улика была найдена. И она указывала не на внешнего вора, а внутрь дома, в самую гущу его обитателей. Осмотр кабинета закончился. Начиналась охота.

Глава 5. Первые подозрения

Найденная записка висела в воздухе между ними, как запах дыма после выстрела. «Спроси у садовника». Воронцов аккуратно положил клочок бумаги в свой бумажник, не комментируя. Его действия были методичны: он вернул книгу на полку, но уже на самое видное место, отметив её для себя, и в последний раз окинул взглядом кабинет.

– Здесь больше ничего для нас нет, – заключил он. – Теперь люди.

Он распахнул дверь. В коридоре, на почтительном расстоянии, столпились несколько слуг. В их глазах читался испуг, любопытство и та особая настороженность, которая возникает, когда грозовая туча зависает над родным домом. Среди них Елизавета сразу заметила Степана Кузьмина. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. Его взгляд, обычно опущенный, теперь был пристально устремлён на Воронцова, но, встретившись с глазами следователя, тут же отвелся в сторону, к окну.

Воронцов не стал собирать всех в зале для допроса. Он понимал, что это лишь усилит нервозность и сплотит их в молчаливом сговоре. Вместо этого он выбрал маленькую гостиную, смежную с библиотекой, – уютную комнату с зелёным штофом на стенах и низкими креслами. Здесь он начал вызывать слуг по одному.

Первой была Анна Петрова. Её допрос был краток. Воронцов задал уточняющие вопросы о ночных звуках: был ли это скрип гравия или мягкий шорох земли? Могла ли она перепутать его с шагами? Горничная, всё ещё бледная, лишь беспомощно пожимала плечами: «Ночью, барин, всякое чудится…»

Затем пришли повар, две младшие горничные, лакей. Их рассказы сливались в однообразное бормотание: «Ничего не видели, ничего не слыхали, спали крепко». Они боялись, и этот страх был искренним, но бесполезным.

Воронцов слушал, кивал, делал короткие пометки в записной книжке. Его вопросы были простыми, почти бытовыми: кто когда ложился, не слышал ли скрипа дверей, не замечал ли, чтобы кто-то из своих в последние дни вёл себя необычно. Он не давил, не обвинял, и от этого его тихий, настойчивый голос звучал ещё более внушающе.

Елизавета сидела в углу, в кресле, стараясь быть невидимой. Она наблюдала, как Воронцов работает. Он был похож на хирурга, который тонким скальпелем прощупывает ткань, ища скрытое воспаление. И она видела, как при каждом новом ответе в его глазах что-то отсекалось, отбрасывалось, пока не оставалось ядро – несколько нестыковок, несколько слишком гладких ответов.

Наконец, в гостиную вошёл Степан Кузьмин. Он вошёл не как слуга, а как солдат на смотр – чётко, прямо, остановился ровно на расстоянии трёх шагов от Воронцова. Его лицо было каменной маской.

– Степан Игнатьевич, – начал Воронцов, сверяясь с записями, хотя имя, конечно, помнил. – Вы камердинер его сиятельства. Спите, наверное, недалеко от его покоев?

– В смежной комнате, – глухо ответил Кузьмин. – Чтобы быть наготове.

– И вы ничего не слышали прошлой ночью? Ни скрипа, ни шагов?

– Нет. Спал.

Ответ был таким же, как утром. Гладким, как булыжник. Но Воронцов не отступал.

– Вы сказали, что спали крепко. А что вас обычно будит? Шум? Свет?

Кузьмин слегка напрягся. Вопрос был неожиданным, бытовым, и потому коварным.

– Будит… его сиятельство. Или если что-то упадёт.

– А вчера вечером, после бала, вы помогали графу раздеться?

– Так точно.

– И он был взволнован? Говорил что-нибудь о манускрипте?

На мгновение в глазах Кузьмина мелькнула тень. Быстрая, как взмах крыла летучей мыши.

– Был озабочен. Устал. Ничего особого не говорил.

– А вы? – Воронцов слегка наклонился вперёд. – Вы знали, где хранится манускрипт?

Прямой вопрос повис в воздухе. Кузьмин замер. Его пальцы, лежавшие на швах, слегка сжались.

– Я… видел, как его сиятельство убирал бумаги в стол. Место знал. Как и многие в доме, – добавил он с вызовом.

– Но ключ был только у графа?

– Так точно.

Воронцов помолчал, изучая его. Затем спросил, казалось бы, совсем невпопад:

– У вас на правой руке, на указательном пальце, небольшой свежий порез. Не поранились ли вчера, помогая графу?

Кузьмин инстинктивно сжал правую руку в кулак, спрятав палец. Его каменное спокойствие дало первую трещину.

– Это… давно. На охоте, – пробормотал он.

– Странно, – тихо сказал Воронцов, – рана от охотничьего ножа обычно глубже и с рваными краями. Этот порез похож на царапину от проволоки или от грубого края металла. Например, от взломанного замка.

В комнате стало тихо. Елизавета затаила дыхание. Кузьмин побледнел. Его глаза метнулись к двери, затем обратно к Воронцову. В них вспыхнула не просто тревога, а ярость, мгновенно подавленная железной волей.

– Не понимаю, о чём вы, – выдавил он сквозь зубы.

– Понятно, – Воронцов откинулся в кресле, будто тема исчерпана. – Свободны, Степан Игнатьевич. Но, пожалуйста, не покидайте усадьбу.

Кузьмин вышел, не кланяясь. Его шаги в коридоре прозвучали тяжело и гулко.

Когда дверь закрылась, Воронцов повернулся к Елизавете.

– Что вы думаете, графиня?

Елизавета вышла из тени. Её сердце билось часто.

– Он лжёт, – сказала она твёрдо. – Он знает больше. И этот порез… Вы правы, он свежий. Но это не всё.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Догадки, роившиеся в голове с утра, наконец обрели форму.

– Вы нашли след глины и волокно от грубой ткани. Кузьмин носит именно такую одежду, когда работает в конюшне или в саду. И мазь для сбруи… он часто возится с упряжью графа. А ещё… – она понизила голос, – я вспомнила. Вчера, после того как отец объявил о манускрипте, я видела, как Кузьмин о чём-то коротко говорил с Николаем Ржевским в коридоре. Они быстро разошлись, увидев меня, но… между ними было понимание.

Воронцов внимательно слушал, не перебивая. Его взгляд стал острее.

– Ржевский… – протянул он. – Дальний родственник, претендующий на наследство. Его интерес очевиден. Но связь с камердинером… Это интереснее.