Сергей Чувашов – Ветры Солёной Бухты (страница 2)

— Моя мать была простой травницей, — продолжал Азарий. — Она не носила оружия. Она лечила. И когда твои воины ворвались в её юрту, она стояла на коленях и просила пощады для детей, которых прятала за спиной. Её убили первой. А потом сожгли юрту вместе с теми детьми.

Ортан вскочил.

— Врёшь! Наш отец не мог!

— Мог. — Голос Миланы прозвучал глухо, как камень, падающий в воду. — Потому что отец был воином. А воины делают то, что им приказывают. Вопрос в том, кто отдал приказ.

Она посмотрела на Азария, и в её взгляде не было ненависти. Была усталость — та самая, которая приходит, когда понимаешь, что все нити ведут к одному узлу.

— Ты пришёл мстить Дагону, — сказала она не вопросом, а утверждением.

Печенег медленно кивнул.

— Артефакт, который он украл у моего рода, называется «Око Хаоса». Это не просто камень. Это — глаз существа, которое спит на дне вашей бухты. Дагон думает, что может им управлять. Но мой род хранил Око триста лет, потому что мы знали правду: им нельзя управлять. Оно само выбирает хозяина. И если хозяин окажется слаб, Око разбудит Того, Кто Спит.

— И кто это? — прошептал Ортан.

Азарий поднял руку и показал на море.

Там, за линией прибоя, вода вдруг пошла кругами — неправильными, неестественными. Круги расходились от одной точки, но волны били в другую. Будто что-то огромное двигалось под поверхностью, меняя само течение.

— Наши предки называли его Морганом. Пожирателем Берегов. — Голос печенега стал тише шёпота. — Последний раз он просыпался тысячу лет назад, когда здесь ещё не было ни ваших деревень, ни наших курганов. Тогда он выпил целое море. Не это, другое — то, что было на месте вашей степи. Осталась только солёная впадина и кости.

Милана вдруг поняла, что её левая сторона головы больше не зудит. Она замерла в полной, звенящей тишине — той, которая бывает перед самым страшным. И в этой тишине море сказало ей то, чего не мог знать ни один жрец, ни один воин, ни даже сам Азарий.

«Твоя кровь — ключ. Не его. Твоя».

Она вскочила так резко, что Азарий инстинктивно потянулся за ножом, но ножа на поясе не было — Милана вытащила его ещё во время перевязки и теперь держала в руке. Лезвие тускло блеснуло в свете костра.

— Ты хотел сказать, — медленно произнесла она, — что Дагон ищет не просто носителя. Он ищет женщину с кровью древних жриц. Ту, чья мать была не синдийкой, а пришлой из-за моря. Ту, кто может слышать голос глубины.

Азарий побледнел.

— Откуда ты...

— Я не знала. До этой минуты. — Милана опустила нож. — Моя мать умерла не от болезни. Её убил Дагон, когда понял, что она не захочет отдать ему свою дочь. Он ждал, пока я вырасту. Ждал тринадцать лет.

Ортан стоял, прижав кулак ко рту, и смотрел на сестру так, будто видел её впервые. Ветер переменился, и теперь пахло не морем — пахло гарью. Где-то в стороне посёлка, там, где стоял храм Дагона, поднимался чёрный столб дыма.

— Они начали, — прошептал Азарий. — Ритуал очищения. Он сжигает дома тех, кто мог бы тебя укрыть. Твоё время вышло, Милана.

Она посмотрела на брата. На печенега. На тлеющие угли костра, которые ветер раздувал в маленькие адские цветы.

— У меня есть два часа до полудня, — сказала она спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало, как тетива перед выстрелом. — За это время мы должны успеть три вещи. Первое: найти лодку, которая отвезёт нас к скале Мёртвых Женихов. Второе: спуститься в пещеру, где Дагон прячет Око. И третье...

Она замолчала, посмотрела на Азария долгим, тяжёлым взглядом.

— Третье: я должна решить, убить тебя или поцеловать. Потому что мои сны никогда не врут. А в моём последнем сне мы делали и то, и другое. Одновременно.

Печенег медленно, очень медленно поднялся, опираясь на валун. Кровь проступила сквозь повязку, но он стоял. Стоял, как стояли его предки под копытами римских коней.

— Я не верю в сны, — сказал он хрипло.

— Зря, — ответила Милана и шагнула в темноту. — Потому что они — единственное, что не врёт в этом мире.

Ортан побежал за ней. Азарий — нет. Он пошёл. Медленно, хромая, прижимая ладонь к животу, но пошёл. Потому что знал то, чего не знала Милана: в её сне он видел то же самое. Этой ночью, когда бредил от потери крови, он лежал на камнях и смотрел, как девушка с соломенными косами танцует на волнах. А потом море расступилось, и из него вышла не девушка — сама смерть в её обличье. И она улыбалась.

Теперь эта смерть шла впереди, босая, в разорванной тунике, и её тень на мокром песке была длиннее, чем позволяло пламя костра.

Над бухтой взошла луна — дневная, бледная, похожая на вырезанный из кости глаз. И когда её свет коснулся воды, Милана вдруг остановилась.

— Слышите? — прошептала она.

Из глубины, сквозь шум прибоя, пробивался звук. Низкий, горловой, похожий на плач кита и на крик новорождённого одновременно.

— Это он проснулся, — сказал Азарий. — Не до конца. Но уже слышит нас.

— И что он говорит? — спросил Ортан, пятясь.

Милана закрыла глаза. Её губы шевелились беззвучно. А когда открыла, в них стояли слёзы.

— Он говорит: «Приведите мне невесту. Я устал ждать».

В посёлке за их спинами взвыли собаки. И вместе с ними — один человеческий голос. Голос Дагона, усиленный медными трубами храма:

— Дочь моря! Твой час настал! Вернись, и я дарую тебе лёгкую смерть! Беги — и ты увидишь, как твой брат будет тонуть целый день!

Ортан схватил сестру за руку. Его пальцы ледяными тисками сжали её запястье.

— Милана. Что мы делаем?

Она посмотрела на Азария. Тот стоял, шатаясь, но выпрямив спину. В его жёлтых глазах горело то, что она принимала за ненависть, но что на самом деле было страхом. Страхом человека, который понял: судьба привела его к этой девушке не случайно. И что выжить они смогут только вместе — или не смогут вовсе.

— Мы делаем то, что должны были сделать тысячу лет назад, — ответила Милана. — Закрываем рот морю. Раз и навсегда.

Она шагнула вперёд. И море, словно почувствовав её, ударило в скалы так сильно, что брызги долетели до облаков.

Глава 3. Пещера Мёртвых Женихов

Лодка нашлась там, где Милана и ожидала — в расщелине западного мыса, где старый рыбак Хилон прятал свой чёлн от жрецов. Хилон был глух на одно ухо и глуп на оба, как говорили в посёлке, но Милана знала иное: старик просто притворялся глупым, потому что умные в Синдии долго не жили. Три года назад он подарил ей этот чёлн — маленький, смолёный, с вырезанной на носу головой дельфина.

— На всякий случай, — сказал тогда Хилон, и его единственный здоровый глаз смотрел так, будто он уже видел сегодняшний день. — Море любит тех, кто умеет ждать.

Сейчас чёлн покачивался на чёрной воде, и Азарий смотрел на него с плохо скрываемым сомнением.

— Нас трое, — сказал он. — Двое раненых и одна девчонка. А лодка для одного.

— Для двоих, — поправила Милана. — Но мы втроём. Ортан будет грести. Ты — сидеть и не двигаться, чтобы кровь не пошла снова. А я — смотреть.

— Смотреть? — переспросил печенег с таким выражением, будто она предложила ему плясать голым на вершине кургана.

— Смотреть под воду. Там, куда мы плывём, нет дна. Только камни-убийцы, которые меняют положение каждые полчаса. Если я не увижу их раньше, чем они увидят нас, мы превратимся в щепки.

Ортан молча столкнул чёлн в воду. Он не спорил. Он вообще перестал разговаривать с тех пор, как в посёлке завыли собаки. Только сжимал вёсла так, что костяшки пальцев побелели, и смотрел в одну точку на противоположном берегу — туда, где чёрным провалом зияла Пещера Мёртвых Женихов.

Название говорило само за себя.

Триста лет назад, когда синды ещё не знали ни греков, ни римлян, в этой пещере справляли страшный обряд. Каждую весну в день весеннего равноденствия племя выбирало самого сильного, самого храброго юношу. Ему давали факел, меч и поцелуй матери. И отправляли в пещеру — умилостивить духа воды, который, если его не кормить мужской плотью, выходил на берег и утаскивал детей.

Никто из женихов не вернулся.

Никто.

— Говорят, их кости до сих пор там, — тихо сказала Милана, когда челн отчалил от берега. — Лежат грудами. И каждый череп повёрнут в сторону входа, потому что даже мёртвые они смотрели, не придёт ли спасение.

— Ты хочешь меня напугать? — спросил Азарий.

— Нет. Я хочу, чтобы ты понял: туда, куда мы плывём, не плывут живые. Мы плывём мёртвыми. Вопрос только в том, сможем ли мы ожить обратно.

Чёлн скользил по воде с пугающей лёгкостью. Море вокруг них стало странным — не чёрным, не синим, а каким-то серо-зелёным, как гной перед прорывом. Запахи тоже изменились: вместо привычной соли и водорослей пахло тухлыми яйцами и чем-то сладковатым, тошнотворным — запахом старой крови.

— Серный источник, — объяснила Милана, заметив, как Азарий поморщился. — Под пещерой течёт горячая река. Она смешивается с морской водой. Поэтому здесь никогда не замерзает даже в самые лютые зимы. И поэтому здесь живёт то, что не может жить в холоде.

Ортан замер с веслом на полпути.

— То есть?

— Там, внутри, — Милана кивнула на чернеющий провал пещеры, который с каждой секундой становился всё больше, — температура всегда одинаковая. Летом — как зимой. Зимой — как летом. И для тех, кто там живёт, не имеет значения, какое время года наверху. Они просто ждут.