Сергей Чувашов – Сага Ветры Солёной Бухты (страница 2)
Милана замерла.
Она слышала это имя. Шёпотом, по углам. Азарий — тот самый степной князь, который три луны назад сжёг три синдийских деревни за одну ночь. Тот, кто, по слухам, пил кровь из черепов и вешал младенцев на копья. Теперь он сидел перед ней на мокрой гальке, дышал с хрипом и был похож не на чудовище, а на загнанного волка, у которого сломали хребет.
— Ты убивал мой народ, — сказала она ровно.
— Я убивал тех, кто убил мою мать. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Синдцы. Три года назад. У деревни у Белых Скал. Отряд твоего отца.
Милана побледнела.
Три года назад. Белые Скалы. Она помнила тот месяц: отец вернулся домой с окровавленным мечом и три дня не разговаривал ни с кем, даже с ней. А потом сказал матери: «Это была засада. Они напали первыми. У меня не было выбора». Мать тогда промолчала, но ночью долго плакала, уткнувшись в подушку.
— Моя мать была простой травницей, — продолжал Азарий. — Она не носила оружия. Она лечила. И когда твои воины ворвались в её юрту, она стояла на коленях и просила пощады для детей, которых прятала за спиной. Её убили первой. А потом сожгли юрту вместе с теми детьми.
Ортан вскочил.
— Врёшь! Наш отец не мог!
— Мог. — Голос Миланы прозвучал глухо, как камень, падающий в воду. — Потому что отец был воином. А воины делают то, что им приказывают. Вопрос в том, кто отдал приказ.
Она посмотрела на Азария, и в её взгляде не было ненависти. Была усталость — та самая, которая приходит, когда понимаешь, что все нити ведут к одному узлу.
— Ты пришёл мстить Дагону, — сказала она не вопросом, а утверждением.
Печенег медленно кивнул.
— Артефакт, который он украл у моего рода, называется «Око Хаоса». Это не просто камень. Это — глаз существа, которое спит на дне вашей бухты. Дагон думает, что может им управлять. Но мой род хранил Око триста лет, потому что мы знали правду: им нельзя управлять. Оно само выбирает хозяина. И если хозяин окажется слаб, Око разбудит Того, Кто Спит.
— И кто это? — прошептал Ортан.
Азарий поднял руку и показал на море.
Там, за линией прибоя, вода вдруг пошла кругами — неправильными, неестественными. Круги расходились от одной точки, но волны били в другую. Будто что-то огромное двигалось под поверхностью, меняя само течение.
— Наши предки называли его Морганом. Пожирателем Берегов. — Голос печенега стал тише шёпота. — Последний раз он просыпался тысячу лет назад, когда здесь ещё не было ни ваших деревень, ни наших курганов. Тогда он выпил целое море. Не это, другое — то, что было на месте вашей степи. Осталась только солёная впадина и кости.
Милана вдруг поняла, что её левая сторона головы больше не зудит. Она замерла в полной, звенящей тишине — той, которая бывает перед самым страшным. И в этой тишине море сказало ей то, чего не мог знать ни один жрец, ни один воин, ни даже сам Азарий.
Она вскочила так резко, что Азарий инстинктивно потянулся за ножом, но ножа на поясе не было — Милана вытащила его ещё во время перевязки и теперь держала в руке. Лезвие тускло блеснуло в свете костра.
— Ты хотел сказать, — медленно произнесла она, — что Дагон ищет не просто носителя. Он ищет женщину с кровью древних жриц. Ту, чья мать была не синдийкой, а пришлой из-за моря. Ту, кто может слышать голос глубины.
Азарий побледнел.
— Откуда ты...
— Я не знала. До этой минуты. — Милана опустила нож. — Моя мать умерла не от болезни. Её убил Дагон, когда понял, что она не захочет отдать ему свою дочь. Он ждал, пока я вырасту. Ждал тринадцать лет.
Ортан стоял, прижав кулак ко рту, и смотрел на сестру так, будто видел её впервые. Ветер переменился, и теперь пахло не морем — пахло гарью. Где-то в стороне посёлка, там, где стоял храм Дагона, поднимался чёрный столб дыма.
— Они начали, — прошептал Азарий. — Ритуал очищения. Он сжигает дома тех, кто мог бы тебя укрыть. Твоё время вышло, Милана.
Она посмотрела на брата. На печенега. На тлеющие угли костра, которые ветер раздувал в маленькие адские цветы.
— У меня есть два часа до полудня, — сказала она спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало, как тетива перед выстрелом. — За это время мы должны успеть три вещи. Первое: найти лодку, которая отвезёт нас к скале Мёртвых Женихов. Второе: спуститься в пещеру, где Дагон прячет Око. И третье...
Она замолчала, посмотрела на Азария долгим, тяжёлым взглядом.
— Третье: я должна решить, убить тебя или поцеловать. Потому что мои сны никогда не врут. А в моём последнем сне мы делали и то, и другое. Одновременно.
Печенег медленно, очень медленно поднялся, опираясь на валун. Кровь проступила сквозь повязку, но он стоял. Стоял, как стояли его предки под копытами римских коней.
— Я не верю в сны, — сказал он хрипло.
— Зря, — ответила Милана и шагнула в темноту. — Потому что они — единственное, что не врёт в этом мире.
Ортан побежал за ней. Азарий — нет. Он пошёл. Медленно, хромая, прижимая ладонь к животу, но пошёл. Потому что знал то, чего не знала Милана: в её сне он видел то же самое. Этой ночью, когда бредил от потери крови, он лежал на камнях и смотрел, как девушка с соломенными косами танцует на волнах. А потом море расступилось, и из него вышла не девушка — сама смерть в её обличье. И она улыбалась.
Теперь эта смерть шла впереди, босая, в разорванной тунике, и её тень на мокром песке была длиннее, чем позволяло пламя костра.
Над бухтой взошла луна — дневная, бледная, похожая на вырезанный из кости глаз. И когда её свет коснулся воды, Милана вдруг остановилась.
— Слышите? — прошептала она.
Из глубины, сквозь шум прибоя, пробивался звук. Низкий, горловой, похожий на плач кита и на крик новорождённого одновременно.
— Это он проснулся, — сказал Азарий. — Не до конца. Но уже слышит нас.
— И что он говорит? — спросил Ортан, пятясь.
Милана закрыла глаза. Её губы шевелились беззвучно. А когда открыла, в них стояли слёзы.
— Он говорит: «Приведите мне невесту. Я устал ждать».
В посёлке за их спинами взвыли собаки. И вместе с ними — один человеческий голос. Голос Дагона, усиленный медными трубами храма:
— Дочь моря! Твой час настал! Вернись, и я дарую тебе лёгкую смерть! Беги — и ты увидишь, как твой брат будет тонуть целый день!
Ортан схватил сестру за руку. Его пальцы ледяными тисками сжали её запястье.
— Милана. Что мы делаем?
Она посмотрела на Азария. Тот стоял, шатаясь, но выпрямив спину. В его жёлтых глазах горело то, что она принимала за ненависть, но что на самом деле было страхом. Страхом человека, который понял: судьба привела его к этой девушке не случайно. И что выжить они смогут только вместе — или не смогут вовсе.
— Мы делаем то, что должны были сделать тысячу лет назад, — ответила Милана. — Закрываем рот морю. Раз и навсегда.
Она шагнула вперёд. И море, словно почувствовав её, ударило в скалы так сильно, что брызги долетели до облаков.
Глава 3. Пещера Мёртвых Женихов
Лодка нашлась там, где Милана и ожидала — в расщелине западного мыса, где старый рыбак Хилон прятал свой чёлн от жрецов. Хилон был глух на одно ухо и глуп на оба, как говорили в посёлке, но Милана знала иное: старик просто притворялся глупым, потому что умные в Синдии долго не жили. Три года назад он подарил ей этот чёлн — маленький, смолёный, с вырезанной на носу головой дельфина.
— На всякий случай, — сказал тогда Хилон, и его единственный здоровый глаз смотрел так, будто он уже видел сегодняшний день. — Море любит тех, кто умеет ждать.
Сейчас чёлн покачивался на чёрной воде, и Азарий смотрел на него с плохо скрываемым сомнением.
— Нас трое, — сказал он. — Двое раненых и одна девчонка. А лодка для одного.
— Для двоих, — поправила Милана. — Но мы втроём. Ортан будет грести. Ты — сидеть и не двигаться, чтобы кровь не пошла снова. А я — смотреть.
— Смотреть? — переспросил печенег с таким выражением, будто она предложила ему плясать голым на вершине кургана.
— Смотреть под воду. Там, куда мы плывём, нет дна. Только камни-убийцы, которые меняют положение каждые полчаса. Если я не увижу их раньше, чем они увидят нас, мы превратимся в щепки.
Ортан молча столкнул чёлн в воду. Он не спорил. Он вообще перестал разговаривать с тех пор, как в посёлке завыли собаки. Только сжимал вёсла так, что костяшки пальцев побелели, и смотрел в одну точку на противоположном берегу — туда, где чёрным провалом зияла Пещера Мёртвых Женихов.
Название говорило само за себя.
Триста лет назад, когда синды ещё не знали ни греков, ни римлян, в этой пещере справляли страшный обряд. Каждую весну в день весеннего равноденствия племя выбирало самого сильного, самого храброго юношу. Ему давали факел, меч и поцелуй матери. И отправляли в пещеру — умилостивить духа воды, который, если его не кормить мужской плотью, выходил на берег и утаскивал детей.
Никто из женихов не вернулся.
Никто.
— Говорят, их кости до сих пор там, — тихо сказала Милана, когда челн отчалил от берега. — Лежат грудами. И каждый череп повёрнут в сторону входа, потому что даже мёртвые они смотрели, не придёт ли спасение.
— Ты хочешь меня напугать? — спросил Азарий.