Сергей Чувашов – Последняя капля (страница 4)
Она сделала первый осознанный шаг на юг. Потом второй. Её походка была уже не бегством загнанного зверя, а пусть неуверенным, но движением к цели.
День тянулся, медленный и напряжённый. Каждый шорох заставлял её оборачиваться, каждый отдалённый крик птицы отдавался в сердце ледяным уколом. Она думала об отряде. Дошли ли они до логова мародёров? Что сказал Гарт команде после её побега? Подчинились ли они приказу Лириана или между ними произошёл раскол?
А главное – что он чувствовал?
Этот вопрос преследовал её сильнее любых охотников. Она вспоминала его руки, перевязывающие её рану. Его спокойный голос у костра. Жестокую эффективность в бою. И тот последний приказ, полный ярости и боли: «НЕ СТРЕЛЯТЬ!»
К вечеру она нашла полуразрушенную, заросшую плющом сторожевую башенку – наследие давно забытых пограничных конфликтов. Здесь можно было переночевать, укрывшись от непогоды и чужих глаз на небольшом возвышении. Разводить огонь было слишком рискованно. Она забралась внутрь, на древние, прогнившие доски второго яруса, свернулась калачиком и укрылась своим походным плащом.
Сон не шёл. Глаза были закрыты, но сознание бодрствовало, проигрывая сцену за сценой. Вспышку магии. Его лицо. Беззвучное «беги».
И тогда, в полной тишине ночи, к ней вернулся звук. Не извне – изнутри. Тихий, едва уловимый гул, похожий на отзвук далёкого колокола, но без источника. Он вибрировал в костях, отзываясь на тлеющие угли магии внутри неё. Это был не голос и не образ. Это было ощущение. Ощущение направления. Тяги.
Оно шло с юга.
Аэлина открыла глаза и села, прислушиваясь к тишине. Гул не прекратился. Он был слабым, едва отличимым от биения собственного сердца, но он был там. Как компасная стрелка, колебавшаяся в глубине её существа.
Значит, легенды были правы. Дальний Перелесок был не просто местом. Он был… живым? Или, может, там было нечто, способное отзываться на магию её рода.
Впервые за многие дни на её губах, сухих от усталости и страха, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Не радостную. Скорее, решительную. Горькую.
У неё теперь была не просто сказочная цель на горизонте. У неё был внутренний маяк. И армия сомнений, страхов и воспоминаний, которую ей предстояло нести с собой.
Перед рассветом, когда небо на востоке только начало сереть, Аэлина покинула башенку. Она стояла на краю небольшого обрыва, с которого открывался вид на бескрайнее море леса, уходящего к далёким, синеющим на горизонте горам. Где-то там был юг. Где-то там гудел тот тихий зов.
Она сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный утренний воздух наполняет лёгкие, а вместе с ним – странная, хрупкая решимость.
Путь домой начинался здесь. Путь к пониманию того, кто она есть. И пусть она не знала, что ждёт её в конце, один факт был ясен: той безропотной беглянки, что боялась собственной тени, больше не существовало. Её похоронил взгляд серых глаз в тумане.
Она спустилась с обрыва и шагнула в чащу, навстречу зову и неизвестности.
Глава 5. Дороги и шёпоты
Первый день сознательного пути был самым трудным. Не физически – тело, закалённое неделями скитаний, слушалось. Трудность была в голове. Каждый шаг на юг сопровождался навязчивым вопросом: правильно ли я его поняла? Тихий гул-зов, ощущаемый костями, был слишком абстрактным, слишком похожим на плод воображения истерзанной психики. Что, если это всего лишь эхо её собственного страха? Или, что хуже, ловушка?
К вечеру второго дня сомнения начали брать верх. Лес, прежде казавшийся безграничным и равнодушным, теперь воспринимался как гигантский, молчаливый судья. Деревья смотрели на неё сквозь пелену мха, ветви шептались на языке, которого она не понимала. Аэлина шла, уткнувшись взглядом в землю, стараясь не думать о том, что каждый час удаляет её не только от охотников, но и от единственного человека, который… который посмотрел на неё и увидел не монстра.
Именно тогда зов изменился.
Он не стал громче. Он стал… чётче. Если раньше это было смутное ощущение тяги, то теперь, в моменты глубокой концентрации, ей начинал мерещиться образ. Не картина, а скорее впечатление: высокие, тёмные деревья с серебристой корой; холодный, чистый воздух, пахнущий хвоей и озоном; и тишина – не мёртвая, а насыщенная, будто сама природа здесь затаила дыхание.
Это было обнадёживающе и пугающе одновременно.
На третий день она наткнулась на реку. Не на ручей, а на настоящую, широкую и быструю реку, разрезавшую лес пополам. Вода была цвета холодной стали, и течение несло по поверхности обломки веток и пожелтевшие листья. Пересечь её вброд было невозможно – глубина и сила потока не оставляли шансов.
Аэлина замерла на берегу, чувствуя, как внутри неё нарастает знакомая паника. Преграда. Тупик. Зов, однако, не ослабевал и не менял направления. Он упрямо тянул на другой берег.
«Значит, нужно искать брод. Или мост», – прошептала она себе, и от звука собственного, хриплого от долгого молчания голоса, вздрогнула.
Она пошла вдоль берега на восток, туда, где сквозь деревья проглядывали отроги холмов. Через пару часов тропа, которую она интуитивно выбрала, привела её к странному месту. Это была не просто поляна. Казалось, лес здесь отступил, образуя почти идеальный круг. В центре, на плоском камне, поросшем лишайником, лежала груда почерневших от времени костей. Не звериных. Человеческих. Череп смотрел пустыми глазницами в небо, а вокруг, образуя хаотичный узор, валялись обломки рёбер и длинные кости конечностей.
Аэлина остановилась, сердце заколотилось. Это был знак. Но чей? Охотников, казнивших здесь очередного мага столетия назад? Или самих магов, совершавших какие-то обряды?
Она хотела было обойти это место стороной, но ноги будто приросли к земле. А затем она это почувствовала. Лёгкое, едва уловимое колебание в воздухе. Не запах, не звук. Отголосок. Эмоциональный снимок, застывший в самом пространстве. Тоска. Невыносимая, всепоглощающая тоска и, в самый последний момент, – вспышка не смирения, а яростного, безумного вызова.
Магия. Здесь умерла магия. Насильственно и в отчаянии.
Безотчётно, Аэлина подняла руку и провела ладонью над грубой поверхностью центрального камня, не касаясь его. Искры, крошечные и холодные, как зимние звёзды, заплясали у неё на кончиках пальцев, отзываясь на древнюю боль этого места. Это был не сознательный акт, а инстинктивный отклик – как плач на чужое горе.
Внезапно, за её спиной хрустнула ветка.
Аэлина рванулась в сторону, погасив искры, и прижалась спиной к толстому стволу сосны. Из-за деревьев на поляну вышел не охотник и не мародёр.
Это был старик. Одетый в потрёпанную, сшитую из звериных шкур одежду, с длинными, седыми, спутанными волосами и бородой. В руках он держал простой посох из ясеня. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, но глаза… глаза были ясными и не по-стариковски острыми. Он смотрел не на неё, а на кости на камне, и его взгляд был полон бездонной, знакомой печали.
«Опять пришли цветочки на могилу, – произнёс он хриплым, но сильным голосом, не поворачивая головы. – Каждый раз, когда ветер дует с севера и несёт на себе след молодой, необузданной силы… они прорастают».
Аэлина не двигалась, затая дыхание.
Старик медленно повернулся к ней. Его глаза встретились с её взглядом, и в них не было ни удивления, ни угрозы. Была лишь усталая понимающая грусть.
«Не бойся, дитя тумана, – сказал он. – Я не из Ордена. Давно уже не из кого-либо».
«Кто вы?» – выдавила она, голос дрогнул.
«Сторож. Отшельник. Последний, кто помнит настоящее имя той, чей прах лежит на этом камне». Он кивнул в сторону костей. «Её звали Элиана. И она, как и ты, бежала. Только ей повезло меньше».
Аэлина почувствовала, как комок подступает к горлу. «Охотники?»
«Охотники, – подтвердил старик, и в его голосе прозвучала горечь. – Но не те, что сейчас. Те были… фанатичнее. Не оставляли даже костей для земли. Это сделал я. После». Он помолчал, вглядываясь в неё. «Твой след яркий. Слишком яркий для того, кто хочет остаться незамеченным. Ты оставила за собой шлейф, будто метеор в ночном небе. Иди сюда».
Он не был похож на того, кто станет её хватать. В нём была какая-то разрушительная, но не злая сила. Аэлина, преодолевая страх, сделала несколько шагов вперёд, останавливаясь в паре метров от него.
Старик протянул руку, не касаясь её, и провёл ладонью в воздухе перед её грудью. Его брови удивлённо поползли вверх. «Интересно… Он не просто ослабил хватку. Он сломал печать. Надолго. Искусно и… безрассудно».
«О ком вы?» – прошептала Аэлина, но в душе уже знала ответ.
«О сероглазом охотнике с лицом, вырезанным из камня и молнии, – сказал старик. – Его гнев ещё висит в воздухе на полпути между здесь и его лагерем. Гнев на себя. На Устав. На несправедливость. Редко кто из них способен на такое. Обычно они просто… выполняют приказы».
«Он отпустил меня», – сказала Аэлина, и эти слова прозвучали как признание, как клятва и как приговор одновременно.
«Он обрёк тебя, – поправил старик мягко, но беспощадно. – И себя. Теперь ты – его личный провал. Его незакрытое дело. И пока ты на свободе, его положение, его авторитет, а может, и жизнь – под угрозой. Орден не прощает предательства Устава. Даже молчаливого».
Холод пробежал по спине Аэлины. Она об этом думала, но услышать это от постороннего, да ещё сказанное с такой неоспоримой уверенностью, было в тысячу раз хуже.