Сергей Чернов – Это я, Катрина (страница 55)

— Вы считаете? — опять тонкая улыбочка.

— Приходится, раз вы до двух считать не умеете, — это я уже срываюсь, достал он меня всё-таки.

Улыбочка его не то, чтобы тускнеет, а начинает напоминать оскал.

— Последний вопрос: роль нейромедиаторов в процессе дыхания.

— Прежде чем отвечу, вынуждена заметить: вопрос незаконный, он выходит за рамки школьной программы.

— Не выходит, — почему-то он спорит, хотя должен знать, что я права. — Вы — выпускница имперского лицея, там расширенная программа.

Дважды не прав. Во-первых, не важно, насколько далеко абитуриент вышел за стандартные рамки. Экзаменатор всё равно имеет право проверять и оценивать только базу. Во-вторых, я-то не обучалась именно на естественно-научном факультете. В-третьих, тема работы головного мозга и в расширенной программе затрагивается очень слабенько.

— Нейромедиаторы осуществляют передачу сигналов между нейронами. Но касается это работы всего головного мозга, не только дыхательного центра. Поэтому вопрос ваш трудно назвать корректным. Вы углубляетесь в область нейрофизиологии, а даже в расширенной лицейской программе этой дисциплине посвящено едва ли больше страницы текста в целом.

— Какие бывают нейромедиаторы? — продолжает тупо переть к цели. Какой, мне уже понятно.

— Это уже восьмой вопрос, — последняя попытка образумить.

— Отказываетесь на него отвечать? — оскал становится радостным.

— Нет. Но буду это делать в присутствии председателя комиссии.

Возразить он не успевает.

— Господин председатель! — я не руку поднимаю, а встаю. — Прошу меня простить, но требуется ваше вмешательство.

Несколько недовольный тем, что его отвлекли от изучения каких-то бумаг, подходит представительный седовласый дядечка. Выслушивает мою претензию. Согласно кивает. Бросает гниде ЦУ:

— Хватит трясти девочку. Ставь оценку и отпускай.

Тут же уходит. А дохляк, мерзко улыбаясь, ставит в экзаменационный лист «хорошо» и расписывается. Ни слова не говоря, ухожу. Только в холле засовываю руку в сумочку и нажимаю кнопочку «стоп».

Отдельная история за дамские сумочки. Пользоваться ей разрешали, но только один раз. Вытащить оттуда авторучку и карандаш. Затем отставь, держи на виду и больше туда не суйся.

16 июля, среда, время 09:20.

Москва, МИУ, деканат биофака.

— Не представляю, каким образом, Молчанова, вы можете опровергнуть слова Юрия Игнатьевича, — декан разводит руками.

Мне повезло. Не скажу, что дважды. Полторажды. Профессор Лоушвиц, от которого я могла получить протекцию, в отпуске. Но пришёл его человек, незаметно подмигнувший мне. Кажется, он где-то рядом был на том вечере, где я с профессором познакомилась.

Дохляк, то есть Малойкин (и фамилия-то у него противная!) Юрий Игнатьевич, ассистент кафедры физиологии, мои претензии отверг. И дополнительных вопросов было не восемь, и не топил он меня сознательно, и за рамки общеобразовательной программы не выходил. Так что имеем патовую ситуацию: мои слова против его.

— Очень просто я могу опровергнуть слова Юрия Игнатьича, — вытаскиваю из сумочки диктофон, уже настроенный на воспроизведение с нужного момента.

Его ёмкость сорок пять минут, могло и не хватить, включи я его в самом начале. Но включила перед моментом, когда экзаменатор сел за мой стол. Практически на его глазах сунула на секунду руку в сумочку. Якобы за зеркальцем.

Малойкин забеспокоился.

— Стоп-стоп-стоп! Вы что же, использовали запрещённую аппаратуру на экзаменах?

— Диктофоны запрещены? Покажите соответствующий документ! — выдвигаю законное требование.

— Таких документов нет, но есть общее предписание о запрете проноса всего, что можно использовать в качестве средства подсказки, — размышляет декан.

— Диктофон в качестве шпаргалки возможно использовать только с наушниками и с набором кассет. Одной для всего курса биологии не хватит, — тут же нахожу контраргумент. — Тем более, вы сейчас убедитесь, что он работал в режиме записи.

— Категорически возражаю! — Малойкин краснеет от негодования. — Я не давал согласия на запись!

— А как вы возразите, если я журналистам эту запись предоставлю?

Тут уже бледнеет декан.

— Молчанова, не стоит этого делать.

— Этого вполне можно избежать, — легко соглашаюсь, мне ни к чему ставить своё будущее начальство в неудобную позу. — Очень просто. Но сделать это может только господин Малойкин. Мы можем даже запись не слушать, если ему так не хочется.

Только стрессом можно объяснить то, что они сами не сообразили, и мне пришлось подсказывать.

— Ему стоит только признать, что его вопросы вышли за рамки школьной программы и что их количество было намного больше дозволенного.

Декан смягчает накал ситуации. Опять-таки не спорю.

— Юрий Игнатьевич, мы сейчас напишем протокол, где признаем, что оценка была занижена. По итогам совместного разбирательства. Согласитесь, ни к чему обострять.

Уговорил. Затем он отпускает ассистента-аспиранта, но меня притормаживает.

— Молчанова, зачем вы такой шум подняли? Вы бы и с четвёркой поступили.

— Зачем мне уменьшать свои шансы? Экзамен не последний. Найдётся ещё кто-то неадекватный и поставит тройку за отличное сочинение. И что тогда?

— Тройку вряд ли. Если сочинение будет безупречным.

— Хватит и четвёрки, чтобы остаться за бортом. Причём незаслуженно. Среди поступающих естьмедалисты, есть несколько десятков выпускников моего же лицея. Причём по профилю. Нет, рисковать я не буду.

Декан вздыхает. Он относительно молодой, но судя по лицу уже тёртый.

— Ладно, Молчанова, иди уже, — протягивает мне исправленный экзаменационный лист, который занесла секретарша.

— Вопрос можно, Геннадий Иванович?

— Ну, задай…

— На выговор себе Малойкин заработал?

— Молчанова, ну о чём ты говоришь? — декан заводит глаза к потолку. — Иди уже.

— Он что, из неприкасаемых?

Мужчина думает, пока я стою, всем видом намекая, что без ответа не уйду.

— У него… — поднимает глаза к потолку, но осекается.

Мне больше не надо, чтобы догадаться.

— Высокий покровитель?

Декан слегка кривится и смотрит устало.

— Так это же здорово! — радуюсь за него неподдельно. — Значит, вешаете Малойкину выговор, который в дальнейшем можете снять, если он и его покровитель будут себя хорошо вести. Отличный крючок!

На том и ухожу, оставляя декана в размышлениях. У него появилась возможность, а уж воспользуется он ей или нет, его дело. Поразительно, почему до некоторых взрослых и умных людей настолько простые вещи не доходят. Большой чин, пристраивая родного человечка куда-то, почему-то не понимает, что отдаёт в заложники близкого человека. И тем самым вручает в чужие руки рычаг воздействия на себя. Бессмертными себя все чувствуют?

19 июля, суббота, время 12:05.

Москва, квартира Пистимеевых.

— Вы кто такие⁈ Вы что здесь делаете⁈ — визгливый голос бьёт в спину, когда я вожусь с дверью.

Мой охранник непробиваемого вида и угнетающий окружающих одними своими габаритами поворачивает голову на звук медленно и угрожающе, как орудийная башня.

Обернулась только когда открыла дверь. Пистимеевы все разъехались и попросили меня время от времени приходить и приглядывать. Оставлять квартиру совсем без присмотра на полтора месяца нельзя. Даже если ничего не случится, всё покроется толстым слоем пыли. Кстати говоря, одна из самых непостижимых загадок, откуда она берётся, когда в доме никого нет.

У противоположной двери стоит сухая старушенция на полголовы меня ниже. Старушки древнего возраста чётко делятся на две категории: высушенные воблы и жирные колобки. Золотая середина встречается редко. Визгливая вобла сверлит меня ненавидящими сужёнными глазёнками. Катрина внутри меня заинтересовывается.

Распахиваю дверь и сразу к панели управления охранной сигнализации. Ввожу код, снимаю квартиру с охраны, я ведь почти хозяйка дома. Только после этого оборачиваюсь к Семёну, надёжно закрывающему проход от пытающейся засунуть сюда свой крючковатый нос старушенции.