Сергей Черепанов – Алая радуга (страница 45)

Обремененный раздумьем, Матюха поворачивается со спины на бок, срывает тронувший его лицо цветок и начинает мять его в широкой огрубелой ладони. В северной части неба, над полями, как раз там, где идет уборка ржи, вспыхивает яркая зарница. Посмотрев на нее, Матюха вдруг пригибается к земле. В короткой вспышке зарницы видит он неясный силуэт человека, сгорбленного под тяжелой ношей. Вслед за тем слышится покашливание, шаркающие по траве шаги. Человек идет по бугру прямо на Матюху.

Шагах в пяти человек этот останавливается, сбрасывает с плеч мешок, по-видимому, нагруженный зерном, садится на него отдохнуть. По тому, как он тяжело и надрывисто дышит, Матюха догадывается, что человек прошел не короткий путь, но кто это, свой или чужой, различить не может. Не вызывает сомнения лишь то, что тащит он с поля зерно и, конечно, не в колхозный амбар. Вот такие, как и его мать, в угоду своей ненасытной жадности путаются под ногами, мешают строить светлую жизнь. И вся злость, вся ненависть к пережиткам прошлого закипает в нем.

— Нелегко, небось, чужое на горбу таскать? — громко спрашивает он, поднимаясь от земли. — Замаялся, сердешный!

— Ой, кто это? — испуганно вскрикивает человек и, соскочив с мешка, кидается в сторону. Но у Матюхи ноги быстрые и руки крепкие. Схватив человека за ворот взмокшей от пота рубахи, он поворачивает его к себе лицом и только тут узнает в нем Мирона Куделина, Любиного отца. Мирон по старости лет работает колхозным сторожем.

— Что же это, дядя Мирон, — не меняя тона говорит Матюха, — тебе такое дело доверили, а ты вот как его исполняешь?

— Эх ты, грех тебя возьми, Матвей, как меня испугал-то, — развязно и поддельно весело отвечает старик. — Чего тебя по ночам на бугор носит?

— Я не про бугор спрашиваю.

— А это, миленок, так… Ужинать домой с поля пошел, ну и того… ржицы малость с собой прихватил. Курочкам, уточкам. Нынче старуха одних утят сорок штук ростит. Без зерна-то они плохо выгуливаются, вот и подумал: дай-ко ржицей их покормлю.

— По-твоему, тут в мешке малость? Пуда два, если не больше. Ишь ты, сам-то как взмок. Хороша малость!

— Да ведь не считал. Чего его считать, небось, убыль невелика — вон он, какой нынче урожай!

— Тебе, понятно, не убыль. А ну, кидай мешок обратно на горб, нечего тут боле с тобой рассусоливать. Пошли!

Мирон изумленно хлопает себя руками по бедрам, по-бабьи охает:

— Неужто в правление сведешь?

— В правление потом. Попадешь еще раз — сведу непременно. Мало того, еще и бока наломаю, чтобы знал, старый хрен, что колхозное добро свято. Люди трудятся, а ты, темная сила, им пакостишь!

— А еще в зятья набиваешься. Эх, зя-ать! Можа, для вашей же пользы стараюсь-то…

— На такую пользу мне наплевать. И насчет зятьев нечего тыкать. Решим пожениться, тебя не спросим… Давай, собирайся, грузи мешок на плечо. Отнесешь зерно обратно на ток, тогда поумнеешь.

— Окаянный ты человек! Тьфу! — убедившись в бесполезности разговора, яростно говорит Мирон, однако берет мешок с зерном и, по-прежнему сгибаясь под его тяжестью, идет в обратный путь. Матюха шагает рядом с ним и молчит. Минут через пятнадцать ходьбы Мирон, все время ворчавший себе под нос ругательства, останавливается и начинает скулить:

— Отпусти, Матюша. Ведь стыдно перед людьми-то будет. И Любке не сказывай. Сам знаешь, какая она: узнает — из дому уйдет. Ох, беда, ох ты, горе мое! И надо же было…

Матюха не отвечает, а подталкивает его вперед, и они снова идут, углубляясь в поля.

Ночной ветер шуршит в густых зарослях леса, опоясанных вызревающими хлебами и стерней сжатой ржи, перепадают невидимые волны нежнейшего аромата трав, свежего зерна и отдыхающей прелой земли.

Возле колхозного стана, расположенного на берегу древнего, заросшего камышами болота мигает огонек костра, слышатся голоса и смех девчонок-пересмешниц и парней-полуночников, не угомонившихся после нелегкой дневной работы.

Крытый колхозный ток, заполненный буртами свежеобмолоченной ржи, стоит чуть в стороне от стана, на широкой поляне, укатанной автомашинами и бричками.

Тут, на току, Матюха приказывает Мирону:

— Сыпь обратно, где взял, и помни, чего тебе сказано!

Опустевший мешок вырывает из рук старика, уносит к болоту и, размахнувшись, далеко закидывает его в камыши.

Мирон сидит на обрубке бревна возле тока, жалкий и убитый позором, горестно сжав голову ладонями и тяжело вздыхая.

Освободившись от невольного спутника, Матюха уходит на стан. Нет в нем больше ни тоски, ни злости, ничего нет, кроме сладостного тепла на сердце и ожидания огромной, радости.

Люба стоит под навесом избушки, у стола, накрытого клеенкой, при слабом свете костра моет посуду. Она повариха, поит и кормит всю полевую бригаду. Белый халат ее призывно маячит в сумраке, и Матюха, не сводя с нее глаз, осторожно ступая, словно боясь спугнуть, приближается и обнимает ее за плечи.

Но она не пугается, не вырывается и не бежит от него, а сразу узнав, покорная и счастливая, горячим дыханием обжигает его губы.

— Пришел-таки! — говорит она. — Никуда от тебя не денешься. Видно судьба…

— Пришел, — в тон ей отвечает Матюха. — Пришел насовсем. Хочешь мне верь, хочешь не верь, а от тебя не отступлюсь. Завтра пойду к председателю, пусть квартиру дает, и распишемся.

Он ждет, что она еще что-нибудь спросит, но ей и так все понятно.

Слабо струится дымок потухающего костра, стихают шорохи, говор и смех на стану, и только неомраченная чистая радость страдает бессонницей.