Сергей Че – На закат от Мангазеи (страница 18)

- Расскажи про суженного.

Иринья посмотрела на Макарина насмешливо.

- А что рассказывать? Что тебя интересует, дьяк? Какой длины у него мужской уд? Или сколько раз за ночь он меня покрывал? Интересует?

Она дерзко смотрела на него, и Макарин как обычно в разговорах с распутными девками, почувствовал возбуждение. Ее пухлогубое лицо с высокими скулами вполне можно было назвать красивым. Если отмыть, конечно. И нарумянить.

- Ты знаешь про своего суженного только это? Больше ничего не знаешь?

Иринья хмыкнула, отводя взгляд.

- Понимаю на что намекаешь. Да, он немец. Нарушил закон, явился на запретные земли. Если он попадет тебе в руки, ты его отправишь на дыбу, а потом казнишь. Зачем мне о нем что-то рассказывать?

- Затем, что ты единственная, кто спасся с каравана. И мне нужна любая зацепка, чтобы найти твоего отца и остальных. Хоэр это одна из главных зацепок. Шубин говорит, что ты умная. Раз умная, значит должна понимать.

Лесть некоторым быстрее развязывала языки, чем угрозы. Иринья не подала виду, но щеки у нее заметно покраснели.

- Шубин навряд ли считает меня умной. Я ж с немцем спуталась. А не с ним. Простая поморская баба, которая выбирает сильного, а не слабого. Богатого, а не бедного.

- Шубин слабый и бедный?

- Шубин добрый. А добрым сейчас в мире не место. Доброта сейчас это слабость и бедность. Не мне, московит, тебе об этом рассказывать. Сам должен понимать. Шубин года четыре вокруг меня ходит, с тех пор как случайно на озере увидел. Четыре года ходит, смотрит, подарки дарит, ласково разговаривает. А Хоэр меня встретил впервые прошлым летом и той же ночью взял. И я не сопротивлялась. Хоэр сильный, смелый. Он берет, что хочет и всего чего хочет добивается. Бабы таких любят. Хотя после и плачут. Снова любят. И снова плачут. Видишь, не такая я и умная. Простая баба.

- Расскажи о Хоэре. Кто он, откуда, что здесь делал?

Иринья пожала плечами.

- Немец. Вроде с самого дальнего закатного края неметчины. Старики наши холмогорские таких немцев галанцами величают. Их немцев-то много, все разные, знаешь небось. Отец его с Индиями торговал, богатый, говорит, очень. Дом каменный, да не один. А у Хоэра с торговлей не задалось. Не его это, разговаривать и деньги считать. Что ему нужно, он и так возьмет, бесплатно. Вот он и пошел туда, где ему по сердцу. Сперва у себя на неметчине воевал. Потом к ляхам подался. У Смоленска его наши казаки в полон взяли, так и прижился. Долго по рязанщине хаживал, пока к каким-то купцам тобольским в охрану не нанялся. Так и сюда попал. А что здесь делал – так все то же, что и все. Охотой промышлял, караваны охранял. Лет двадцать, говорит, на родной неметчине уж не был и ни с одним немцем не разговаривал. Правда это или нет, не знаю. А ежели ты намекаешь на то, может ли он продать немцам путь в заповедную Мангазею, если до них доберется, то – может. Он все может.

- Видела у него карты мангазейские и сибирские? Может рисовал их, сведения о местах у охотников собирал?

- Этого не знаю. Но рисовать он точно не умеет, - Иринья засмеялась, вспомнив что-то. – Да не его это все. Вот прийти с оравой, огнем и железом всех попалить, добро забрать, девок за волосы в обоз затащить, вот это его. А вынюхивать, сведения собирать, втихую сидеть, это нет, не способен он на такое. Помрет с тоски.

- Одно другому не мешает, - пробормотал Макарин, мысленно уже делая заметки в своей походной книжице. – По твоим словам выходит, что он вполне мог устроить нападение на караван твоего отца. Собрать ораву, заранее подговорить на бунт в удобном месте.

Иринья нахмурилась.

- Мог-то мог. Но навряд ли это сделал. Не было у него в караване оравы. Отец сам всех людей подбирал, ни одного хорушкинова дружка с собой не взял, одни чужаки. По паре отставных стрельцов да казаков, дружинники вогульского князька, самоеды, юграки, остяки. Даже один какой-то разукрашенный дикарь аж с Енисейского устья, я таких никогда не видела. Пестрый караван был. Помню, Хорушка с отцом из-за этого часто ругались. Как можно идти в путь с охраной, где никто друг друга не знает и никогда вместе не работал? Ненадежная это охрана, слабая. Хорушка убеждал отца хоть костяк с собой взять, нескольких людей, которым доверять мог. Но отец кремень, если ему что втемяшилось – никто не сдвинет. Так и ушли.

- С чего у отца такие странности? Всегда таким был?

- Всегда… Хотя в этот раз особенно. Небось про груз-то проклятый уже слышал?

- А ты его видела, груз-то?

- Какое там… Ящик видела, большой. А сам груз, говорили, даже папаня не видел.

- Это как?

- А так. Говорили, будто ему этот ящик передал кто, с наказом не вскрывать и доставить до места в целости и сохранности. Но это может и слухи были. Вокруг этого ящика много слухов ходило. Некоторые папаня сам велел распускать, чтобы народ подальше держался.

- Это насчет пропажи детей?

- Да не. Это насчет того, что ящик испускает газы и люди вокруг него мрут как мухи. А насчет детей так это не совсем слухи. Одно дитё тогда точно пропало. Хотя может и не из-за ящика. Может его дикари на мясо пустили, такое у них бывает.

- Самоеды действительно людоедством промышляют?

Иринья рассмеялась:

- Это ты лучше вон у Хадри спроси. Самоеды разные. Это только мы их в одну кучу сваливаем. А у них различий между собой больше, чем у нас с немцами.

- Ясно. А кто ящик этот твоему отцу передал? И куда надо было его доставить?

- Вот этого не знаю. Об этом даже слухов не было. Знаю только, что в последнее время папаня частенько в стойбищах самоедских пропадал. И не только самоедских. Раз обмолвился, что даже до ярганов добрался. Может там и ящик этот прихватил. Да и сами самоеды к нему захаживали. Двоих я точно видела. Но папаня насчет дел всегда был скрытным. А в этот раз по части скрытности сам себя превзошел. Караван стал за городом собирать, трясся над этим ящиком, как над иконой какой. Меня подальше услал, хотя я рядом с ним сызмальства находилась. В этот раз мы даже на разных кочах шли. Он на головном со своим ящиком. А мы с Хорушкой на последнем. Изменил папаню ящик этот, что уж говорить. Может и правду тогда болтали, что проклятый он… Однажды папаня меня с этим ящиком сильно испугал. Как-то подозвал к себе, велел руку вытянуть, да и полоснул ножом по ладони. Я заорала, а он – хвать запястье, подтащил меня к ящику, сунул мою руку внутрь, там еще отверстие было вырублено, незакрытое. Поелозил там моей же ладонью.

- И что ты почувствовала там внутри?

- Да ничего. Что-то такое гладкое, может металлическое, может глиняное или костяное. Папаня мне «прости, дочка, так надо было». А что надо, зачем, до сих пор не знаю. Только шрам остался, - Иринья показала Макарину раскрытую ладонь, которую пересекал небольшой уже затянувшийся шрам. Потом глянула куда-то ему за спину и сказала: - Ты вот, дьяк, сидишь и не видишь, что Шубин уж давно у ворот торчит, тебя ждет, а подойти стесняется. Иди, да передай ему, что я не кусаюсь.

Плехан действительно стоял у ворот, поигрывал топором и угрюмо смотрел как он подходит.

- Узнал, дьяк, чего новое?

- Не густо. На караван кто-то напал, но она не знает кто. Ты, когда ее нашел, вокруг осматривал? Может следы какие были?

Шубин медленно покачал головой.

- Врать не буду, плохо глядел. Как увидел ее в той лодке, так в голове помутилось. Да и осень была, снег уже шел пару дней. Даже если и было что, все скрылось.

- Место помнишь? Надо туда наведаться, вдруг найдем что ценное.

- Место помню. Но не найдешь там ничего. Год прошел, даже если что было - все люди да звери давно растащили. Да и не помощник я тебе больше. Помнишь, при знакомстве я тебе сказал о личном деле? Вот оно, личное дело, на завалинке сидит. Хотел ее с того света вернуть, для этого нужен был ты, без тебя Дед бы мне не помог. А сам Варза с его караваном мне мало интересен. Расходятся теперь наши дороги. Ты сам по себе, я сам по себе. А насчет места того – тебе Хадри его покажет, он тот бережок неплохо знает. Потом и до самой Мангазеи довезет.

Макарин пожал плечами.

- Как скажешь. Не держу. На ночь, пожалуй, здесь останусь. А утром выедем. Скажи Хадри, чтобы готов был. И провизией снабди побольше. Я может по пути на заставу у Собачьего озера загляну, проверить кое-что надо. Так что крюк небольшой сделаем.

Плехан кивнул молча и пошел дальше вдоль ограды. Макарин долго смотрел в его широкую сутулую спину, глядя как он осматривает бревна, поправляет клинья упоров да подбивает узкие ступеньки, ведущие на наблюдательные посты. Макарин попытался представить, жизнь Шубина с Ириньей на заимке. Ничего хорошего не представлялось. Он было отвернулся, но тут заметил, что Плехан возвращается.

- Дело появилось, дьяк, - Плехан был встревожен. – Подожди отдыхать. Я сейчас воротца приоткрою. Проверить кое-что надо.

Он откинул засовы, толкнул створку, протиснулся сквозь узкую щель наружу.

- Идем, ты мне нужен. Держись рядом и не спускай глаз с леса. Если что увидишь, сразу скажи.

Макарин шагнул следом.

Лес начинался шагах в десяти от ограды, темный и такой густой, что уже третий ряд древних сосен терялся в непроглядном мраке. Увидеть что-то в глубине было сложно. По низу стволов бугрились кустарники и покрытые густым мхом остатки поваленных деревьев. На первый взгляд пройти к воротам можно было только по узкой травянистой засеке, но она выгибалась уже на расстоянии выпущенной стрелы, и что было за тем поворотом – неизвестно.