Сергей Буркатовский – Вчера будет война (страница 63)
На этот раз русские выставили кое-что новенькое — помимо шести— и восьмидюймовых гаубиц на тяжелых шасси, чуть поодаль стояли зенитные спарки и меньшего калибра счетверенки, тяжелые бронетранспортеры, из распахнутых и на всякий случай зафиксированных люков которых доносился детский гомон: «По фашистским гадам — ого-о-онь!» Чуть дальше, уже за легкими заграждениями, на дощатых постаментах, расположились прошедшие вчера косяком над Красной площадью ноздрястые реактивные «МиГи» и тяжелые «Ильюшины»
Он поднял прошедший с ним (в буквальном смысле) и Крым, и Рим «Кодак» с мощным телеобъективом — перед Кремлем пленку стоило дощелкать. Стоящий рядом с тяжелой артиллерийской установкой в качестве гида военный с погонами лейтенанта нахмурил было брови, но, увидев карточки «Пресса», развернулся обратно к машине, с беспокойством наблюдая за оседлавшими самоходку детишками. Дженнингс его отлично понимал — десяток отпущенных на каникулы школьников вполне сравнимы по разрушительной силе со стокилограммовым немецким фугасом.
Здание Дворца Советов снаружи напоминало терема еще Ивана Грозного — белые стены, узкие, забранные затейливыми решетками, переходы, крытый золотом купол. Внутри же делегатов съезда и зарубежных гостей встречали высокие просторные залы, широкие лестницы и эскалаторы. Впрочем, до эскалаторов еще надо было добраться. Дольше всех мурыжили Коэна — тот никак не хотел расставаться со своей гордостью — портативным магнитофоном.
Впрочем, русские полицейские были максимально корректными и при том совершенно непрошибаемыми. «К сожалению, мистер Коэн, мы вынуждены настаивать, чтобы вы сдали вашу технику в камеру хранения. Мистер Дженнингс, ваш фотоаппарат можете положить сюда, вы получите его после проверки. Это займет не более пяти минут. Надеюсь, пленки в аппарате нет? Спасибо. Что же касается стенограмм заседаний — то все открытые материалы съезда будут раздаваться по предъявлению аккредитационного удостоверения в отделе прессы оргкомитета, второй этаж, комната двести пять. Будьте добры».
Красный от возмущения Коэн догнал Херца и Дженнингса уже перед входом в ложу для корреспондентов, ругая русскую паранойю на чем свет стоит, на что Дженнингс резонно заметил, что сама по себе открытость большевиков беспрецедентна — до того коммунисты допускали на свои съезды только репортеров коммунистических же газет. Немедленно возник жаркий спор — с чем это может быть связано. Сошлись на том, что русские планируют какую-то сенсацию, но вот какую — было неясно.
Свои места нашли быстро — организаторы были предусмотрительны, на каждой карточке был отпечатан ряд и номер кресла. Так что обычный журналистский бардак длился каких-нибудь пятнадцать минут, не больше.
Внизу уже волновался громадный зал, сверкали ордена — и на военной форме, и на гражданских пиджаках. Внезапно гомон стих, зал взорвался аплодисментами — на сцену выходили члены президиума. Херц сразу начал записывать порядок шествия: гадание на таких вот вторичных признаках — кто и в каком порядке поднялся на трибуну и кто где сидел, считалось важным подспорьем в определении раскладов внутри русского руководства. Дженнингс такой ерундой не занимался, но про себя заметил любопытную деталь — «старая гвардия» и молодые, выросшие за время войны и послевоенного постановления — Устинов, Громыко, Косыгин, самый молодой, но, похоже, самый зубастый из них Андропов, сидели по разным сторонам трибуны. Внутри этих групп головы склонялись друг к другу, метались шепотки, усмешки — особенно в «молодой» части. Но вот между групп общение ограничивалось настороженными взглядами. А в центре с видом рефери на ринге царил поблескивающий пенсне Берия. Почему-то в мозгу Дженнингса само собой всплыла фраза — «Хранитель печатей». Н-да. Очень интересно. Дженнингс задумался и не заметил, как уснул. Разбудила его очередная буря оваций — свое место в президиуме занял Сталин, но буря сошла на нет и старая контузия взяла свое, тем более что тягомотные доклады мандатной и прочих комиссий действовали не хуже патентованного снотворного.
Очередной взрыв оваций, перешедший в аналог знаменитой русской артиллерийской подготовки, снова вырвал Дженнингса из объятий сна. Сталин шел к трибуне сквозь грохот аплодисментов, как танк его имени через метель. Поднялся на возвышение, полминуты стоял, подняв руку, улыбаясь в усы. Потом нахмурился, махнул рукой — дескать, хватит. Зал продолжал неистовствовать, крики и овации не стихали. Вождь опустил руку, перевернул несколько бумажек, откашлялся. Это помогло, хотя и не сразу. Рев стих — сначала до простого шума, потом совсем.
— Дорогие товарищи! Сегодняшний съезд — итоговый. Итоговый потому что на нем мы можем подвести итоги самой страшной войны, в которой наш советский народ вышел победителем.
Зал снова взорвался было, но Сталин продолжал:
— Почему мы считаем эту войну самой страшной? Казалось бы, тридцать лет назад, в разгар Гражданской войны, речь также шла о существовании Советского государства. Почему же мы считаем Великую Отечественную войну и Великой, и Отечественной, а Гражданскую ни Великой, ни Отечественной — не называем? Потому что на этот раз речь шла не о том, какой строй будет установлен в нашей стране, а о том, будет ли существовать наша страна дальше. Материалы Нюрнбергского процесса, документы из архивов гитлеровской Германии прямо свидетельствуют о том, что, согласно планам Германии, планам Гитлера, наша страна должна была перестать существовать, наш народ должен был перестать существовать.
Сталин обвел взглядом зал и продолжил:
— Однако наш народ, советский народ, не согласился с такой перспективой. Наш народ знал, что за его спиной — многие века истории русского народа и других народов, строивших наше государство, формировавших его границы, защищавших наше государство от иноземных захватчиков. И наш народ не мог согласиться с тем, чтобы на нас, на нашем поколении эта великая история закончилась.
Зал слушал.
— Однако одного желания было бы недостаточно против той силы, которую собрала гитлеровская Германия для нападения на нашу страну. Для того чтобы остановить агрессию, одного несогласия с планами агрессора — недостаточно. Нужны веские аргументы — танки, самолеты, снаряды, бомбы и, главное, подготовленные люди, ведь без смелых и умелых людей танки, самолеты и все прочее — всего-навсего груда железа. Многие помнят, что в Первую мировую войну царская Россия не смогла подготовить ни техники, ни людей, количеством и качеством достаточным, чтобы победить кайзеровскую Германию. Даже несмотря на то, что кайзеровская Германия вела войну на два фронта. Советский Союз и Коммунистическая партия подготовили людей, которые смогли сломать хребет гитлеровской Германии. Советский Союз и Коммунистическая партия дали этим людям оружие, которое дало им возможность сломать хребет гитлеровской Германии.
Коэн хмыкнул. Строго говоря, Германия и в этот раз вела войну на два фронта, сначала в Средиземноморье, последние полгода, полгода агонии — во Франции. Если уж на то пошло — на один фронт Германия воевала как раз в сороковом, и этот фронт был на западе. Но доля правды в словах Сталина была — безжалостная статистика показывала, что восемьдесят процентов вермахта и больше пятидесяти процентов люфтваффе были перемолоты на востоке.
— Мы считаем, — продолжал Сталин, — что это не является случайным. Мы считаем, что причиной победы Советского Союза, наряду с героизмом и самопожертвованием советских людей, является социализм. Мы, коммунисты, считаем социализм и коммунизм прогрессивным строем не потому, что так написано у Маркса. Мы, коммунисты, считаем, что социализм является прогрессивным строем потому, что этот строй, наш строй, наилучшим образом позволяет обеспечить нашему народу безопасность, возможность трудиться, возможность учиться, развиваться и строить свою жизнь, лучшую жизнь. Социализм доказал это в предвоенные годы, когда позволил, несмотря на разруху, отсталость страны и ошибки — да, ошибки, заложить фундамент нашей Победы. Социализм доказал это в годы войны, когда позволил превратить страну в единый военный лагерь и уничтожить Гитлера и его приспешников, которые пользовались ресурсами всей Европы.