Сергей Буркатовский – Вчера будет война (страница 59)
— Дрыхнет, скотина.
— Тихо! — Посвистывание прекратилось, бесконечно долгую минуту Андрей обливался холодным потом. Затем на смену посвистыванию пришел богатырский храп. Теперь ак-ку-рат-но!
Они закатились под самую стену бочек. Остро воняло горючим.
— Здесь!
Отогнув угол брезента, Андрей нащупал ряд квадратных жестянок. Оно! Теперь главное не загреметь.
— Взял?
— Ага. Я тоже. Уходим.
Ползти с двумя пятикилограммовыми банками было неудобно, но другого выхода не было. Пропахав метров двести снежной целины, Андрей ухватил ползущего впереди напарника за пятку.
— А?
— Все, вставай. Тут уже наши.
Оба оглянулись, затем медленно поднялись. Тут же из-за елок раздалось грозное: «Стой! Кто идет?»
— Чеботарев, Синицын!
— Ага. Достали?
— А то! Американское! — продемонстрировал Андрей надпись «Shell» на боку тяжелой жестянки.
— С ума сойти. Ладно, как договаривались — две нам, две вам. Да, мужик, ты силен. Ну, давай пять. Пассатижи — с меня.
— Пассатижи и набор напильников. Уговор дороже денег.
— Вот же черт памятливый. Присылай Рустама.
— В пехоту спишу! Грязь месить! — В гневе комбат был страшен, Давид вместе со всеми благодарил судьбу, что не попал в злосчастный караул.
— Раззвиздяи! — продолжал разоряться Жилин, размахивая пустой жестянкой из-под американского масла.
— Какие-то шоферюги задроченные обвели лучший танковый батальон Красной Армии вокруг пальца! И посмеялись еще — пустые банки аккурат вдоль дорожки вывесили. С благодарственной, мать ее, запиской! И-лю-стри-ро-ван-ной! Ни в грош не ставят, засранцы. И поделом! Грош за вас только на ярмарке в базарный день предложат. И то с перепою. В общем, так, — Жилин бросил банку на снег, смял в кулаке листочек с «благодарственной запиской», рассерженным медведем прошелся взад-вперед.
— Будь у меня возможность — лично бы заставил тебя, Ляховский, у каждой каракатицы автобата щупом масло проверять. И тех орлов, у кого наше масло обнаружил бы, взял бы вместо вас. Потому что мне лихие ребята нужны во как! А вас, долбодятлов — вместо них, за баранку! Но поскольку, на ваше счастье,
Пробегая мимо комбата, Давид испытал сильнейшее желание хоть краем глаза взглянуть на записку с карандашным рисунком. Но попасть под раздачу находящегося в дурном расположении духа майора было не лучше, чем под фланговый огонь батареи «восемь-восемь».[22]
Жаль.
Давид пробежал мимо полуторки, которую заводил «кривым стартером» водитель в относительно чистом по меркам шоферской братии ватнике. От спины шел пар. Вспомнился Андрей — тот тоже умудрялся сохранять вид даже посреди грязюки. Но времени остановиться и поговорить, естественно, не было, а водителю, ясно дело, было не до «мазуты» — поди-ка заведись ручками на морозе. Разве что на американской смазке…
— Нашли?
— Нашли, товарищ Сталин. Жив-здоров. После выхода из окружения был направлен в 232-й отдельный автобат Западного фронта.
— Почему сразу не сообщили?
— Ошибка писаря, товарищ Сталин. Записан как Неботаев вместо Чеботарева.
— Все равно должны были сообщить, — сварливо заметил Сталин. — Развели, понимаешь, горе типографию. Эдак возьмут Гудериана в плен — и с перепою Губерманом запишут. И что тогда? Разберись с этим. Ладно. Докладывай. Как он там поживает?
— Нормально, товарищ Сталин. При выходе из окружения он и еще один боец, через него мы его и нашли, кстати, уничтожили команду немецких связистов, захватили одну единицу автоматического оружия, — Берия явно цитировал донесение. — Проверку прошел успешно, направлен на переформирование. Выступил с рядом предложений по облегчению зимней эксплуатации техники. Командованием характеризуется положительно, в настоящее время назначен командиром отделения. Представлен к медали, — со стороны могло показаться, что один грузин нахваливает другому грузину успехи сына. Не иначе, с целью сватовства.
— Смотри-ка. Собачий парикмахер — и с медалью. Ну что ж. С медалью пусть там внизу разберутся. Достоин — дадут. Им виднее. Вмешиваться не будем. Ни туда ни сюда. Вот что. Как думаешь, пора его вытаскивать?
— Давно пора, товарищ Сталин.
— И куда его?
— Думаю, к Ляпунову. Пока лаборантом.
— Согласен. Самое место — досконально он ничего не знает, но если вспомнит что интересное — будет удобный случай, как ты там сказал — «выступить с рядом предложений». Да. Кстати, о лаборантах. Какого там лаборанта ты из Ленинграда бронепоездом вывозил? Еще до того, как немцы зубы обломали?
— Не совсем лаборант. Некто Лосев. Помните такие маленькие цветные лампочки на приборе? Товарищ Термен называет их «светодиодами». Оказывается, этот Лосев уже разработал подобные устройства. Еще до войны. И до других элементов схем на том же принципе, на котором приборчики сделаны, он тоже додумался. И даже лабораторные образцы у него были.
— И опять размером со шкаф?
— Намного меньше. С ноготь примерно.
— Смотри-ка. А то я уже привык — как что похожее, так обязательно со шкаф размером. Создай ему все условия. Уж очень хочется пластинки без шума и треска послушать, — Сталин усмехнулся. — Только эту… «Чугунную бабу» не ставь, очень тебя прошу.
— Насчет условий — плохо, товарищ Сталин, — Берия шутку проигнорировал, — и Королев, и Курчатов требуют станков, лабораторного оборудования, инженеров. А вы ж все отобрали. Я понимаю — не до того было.
— Понимаешь — не возражай. И так еле отмахались. И то не до конца. И пока обратно на границу не выйдем — будут твои номерные ученые-моченые сидеть на голодном пайке. Кроме разве что Курчатова. Ему — с нового года подкинем мощностей. Кстати, что там у американцев?
— Пока ничего, товарищ Сталин. По нашим сведениям, документ по финансированию проекта «Трубные сплавы» поступит Рузвельту на подпись со дня на день. Шестого-восьмого декабря.
— Задержать бумагу на недельку твой человечек не сможет? Глядишь, японцы ударят — а они ударят, да. Флот они уже вывели. Ты не знал?
— Это, видимо, информация ГРУ, товарищ Сталин? — Берия поджал губы.
— Обиделся? Обиделся, вижу. Обскакали тебя военные. А ты ушами не хлопай. И войну разведок мне тут затевать не смей. Лучше своим сотрудникам хвосты накрути, чтобы у меня на столе всегда два документа были — твой и их, ноздря в ноздрю, да. Так вот. Постарайся по возможности документ задержать. Нападут японцы раньше, чем Рузвельт документ по бомбе подпишет — американцам может не до того стать.
— Задержать документ… Не уверен, товарищ Сталин. Времени в обрез. И риск. Но попробуем.
— Не зарывайся. Если есть вероятность засветиться и испортить отношения — лучше не рискуй. Американское оборудование и материалы для нас важнее. Лучше пусть у нас появится своя корова, чем у соседа сдохнет. И еще… — Сталин не договорил, требовательно затрещал телефон.
— Да. У аппарата. Что? Как допустили? Понятно. Товарищ Константинов. Вы понимаете, что вы должны предотвратить прорыв любой ценой? Понимаете? Действуйте.
И, уже обращаясь, к Берии, сухо проинформировал:
— Прорвались, гады. Нашли проходимый участок вне дорог и прорвались. Еще двадцать километров — и все пойдет к чертям собачьим.
* * *
Застигнутая на марше артиллерия является законной добычей танков.
— Та-а-анки! — ничего страшнее этого вопля для застигнутой на марше артиллерии быть не может, тем более — для реактивной. Даже тяжелую гаубицу, если достанет времени, можно успеть развернуть и при особой благосклонности фортуны влепить тяжелый «чемодан» в лоб вражине. А «Катюша», пусть даже она трижды на гусеничном шасси, для огня прямой наводкой не приспособлена в принципе. И лежащие прямо на направляющих ракеты в такой ситуации — никакой не боекомплект, а всего лишь лишний шанс сдохнуть быстро, в огненном шаре взрыва. Танки стреляли с предельной дистанции — брони у лакомой цели не было вообще — ну не считать же броней тоненькие щитки, чья задача — предохранять хрупкие стекла от залпа… Хотя пулю из «МГ» с большой дистанции, может, и удержат…
Воронка! Большая — от двухсот пятидесяти кило, а то и от пятисотки! Решение созрело мгновенно. Дверь — выбить ударом ноги. Взгляд на немцев — на остающуюся сзади воронку, на немцев — на воронку… Стоп, доворот, задний ход. На дне воронки — лед, проходим его на разгоне. Задние катки карабкаются вверх по склону, еще чуть выше, черт, даже ствола нет и в дырку, как тогда, в деревеньке, не посмотришь. Вроде нормально — стоп! Двигатель стукнул и стих, мертвой хваткой застопорив гусеницы на склоне.
Командир установки, девятнадцатилетний пацан, смотрел на Василия белыми от шока глазами. Открыл рот — и, видимо, от этого усилия его расколодило — понял. Вывалились из кабины, схватились за тент. Тянуть было трудно — «Сталинец» стоял носом вниз, рельсы направляющих смотрели почти в горизонт.
На дороге по обе стороны от тягача творился настоящий ад — взрывались ракеты на направляющих, трассы шальных пусков чертили небо косыми крестами. С борта одного из трофейных «ганомагов» (переименованных солдатами несколько неприличным образом, а зря — знатная машинка) работала крупнокалиберная счетверенка, в надежде дотянуться до чего-то не сильно бронированного в надвигающейся цепи. Тент, почти уже сдернутый, потяжелел — командир повис, вцепившись мертвыми пальцами в брезент. Еще немного. В плечо тупо стукнуло, рука повисла плетью. Ничего, тент уже на земле. Теперь назад.