Сергей Булыга – Черная сага (страница 24)
Вот я опять вспомнил про Белую Глину. Но тогда до нее было еще очень далеко – мы же тогда лежали еще просто на земле, а не на жертвенных дровах, и нас было еще трое. А рядом стояли тамошние старейшины. У них был очень важный, даже надменный вид. Но Лузая это ничуть не смутило – он тут же повернулся к ним и очень сердитым голосом сказал:
– Развяжите меня! Я должен привести в чувство своего господина.
Лузая развязали. По озабоченному виду старейшин и по той поспешности, с которой они это делали, я понял, что им уже известно о нашем разговоре у реки. А тут еще Лузай держался так, как будто это не он у них в плену, а они у него. Склонившись над неподвижно лежащим ярлом и внимательно осмотрев его раны, Лузай строго потребовал воды, а потом, когда ему ее подали, обмыл Айгаславу голову, достав нож и два раза уколол его в горло, прямо в шрам. Ярл сразу открыл глаза, осмотрелся и уже даже хотел было что-то сказать…
Но Лузай опередил его, воскликнул:
– Ярл! Не гневайся! – и сразу же стал говорить дальше: – Эти люди очень сожалеют о том, что случилось. Они же не знали, что тебя нельзя убивать. Но когда я рассказал им, как ты расправился с теми, кто посмел отрубить тебе голову, то они сразу же пообещали, что они теперь будут обходиться с нами совсем по-другому! – и оглянулся на старейшин, и спросил: – Так я сказал?
Старейшины молчали. Так и остальные рыжие люди, которые в большом числе уже обступили нас со всех сторон, тоже молчали. И вид у них был весьма и весьма недружелюбный. То есть было сразу видно, что Лузаю вряд ли удастся перехитрить дикарей, запугать их нашим могуществом. Поэтому, так думал тогда я, единственное, что нам остается, это встретить свою смерть достойно, как и положено настоящим воинам. Пока нас несли в поселок, я уже немного ослабил путы, связывавшие мои запястья, а когда нас положили на землю, я их совсем снял. Поэтому теперь мне нужно было только незаметно дотянуться до меча, вскочить и броситься на них. И мне тогда еще подумалось: глупцы, первым делом нужно отнимать у пленников оружие, а уже потом приниматься за всё остальное!
Но тут один из стариков – как я потом узнал, старший старейшина – вдруг быстро подошел ко мне, наклонился, схватил мой меч, вырвал его из ножен…
И, улыбаясь, сделал вот что – провел подушечкой большого пальца по его лезвию – и меч сразу почернел и растрескался, старик тряхнул его – меч развалился. Я смотрел на все это и, честно признаюсь, меня просто трясло от ужаса! Потому что я тогда подумал, что сейчас он дотронется до меня – и что тогда от меня останется?!
Но старик уже поднялся, повернулся к Лузаю, протянул к нему руку и, опять улыбаясь, сказал:
– А теперь твой меч! Отдай!
Но Лузай и не подумал отдавать ему меч! Он даже вот так отшатнулся! Но и сказать ничего не сказал, а только вот так покачал головой, что не даст. Старик еще раз улыбнулся и спросил:
– А зачем он тебе? Ведь ты же его все равно здесь ни на кого не поднимешь. И ты мне в этом сейчас поклянешься. Ведь поклянешься же?!
Лузай весь аж перекосился, он стал даже еще чернее, чем обычно… А после все-таки поднял руку и свел пальцы крестиком. Старик одобрительно закивал ему на это, а после повернулся к ярлу. Ярл ничего не говорил, но это и так было понятно, что он ни за что не будет клясться. Тогда старик подошел к нему, сел перед ним на корточки и принялся смотреть ему прямо в глаза. И он так смотрел и смотрел и смотрел на него…
А после ярл закрыл глаза. И это было так странно, что я даже подумал, что он умер. Но он был жив, и он после очнулся и сказал, что этот старик околдовал его, потому что выпил все его силы и даже, что еще хуже, весь его гнев! Но об этом мы узнали только ночью…
А тогда, еще днем, дальше было так. Усыпив нашего ярла, старик расстегнул ворот его рубахи и долго рассматривал шрам, потом подозвал других старейшин, те тоже внимательно рассматривали и даже трогали шрам, и совещались на своем тайном наречии, а после принялись расспрашивать нас о том, как был убит ярл Айгаслав и как он после ожил.
Я сразу отказался отвечать – сказал, что ничего об этом толком не знаю. Конечно, кое-что я знал, но боялся сболтнуть по своей глупости что-нибудь лишнее. Зато Лузай много рассказывал! Рассказ его был очень лжив! Но зато и очень страшен, потому что, если верить Лузаю, то выходило, что наш ярл Айгаслав время от времени умерщвлял сам себя, а после опять оживал – и тогда в Ярлграде происходили невообразимые бедствия. Вот что он им наплел! А дикари во все это поверили. Только никакой пользы нам от этого не было, потому что они сказали нам на это вот что:
– Это очень хорошо. Человек, умеющий много раз оживать после смерти, сможет служить нам очень долго. Он будет нашей Старшей Белой Глиной! Мы будем убивать его и убивать, а он будет оживать и оживать, а мы его – опять, а он опять!
И они были счастливы! Старейшины самодовольно ухмылялись, толпа громко шумела. Еще бы им не ликовать! Лузай пытался урезонить их; он говорил:
– Глупцы! Когда ярл оживал, случались страшные несчастья. А теперь то же самое будет случаться у вас.
– Нет, – отвечали дикари. – У нас так не будет. У вас беды случались от того, что ярлу отрезали голову и тем самым давали его неистребимому духу возможность вырваться из тела еще здесь, на земле. А мы не будем резать ярла – мы будем его жечь, и тогда его дух вместе с пеплом будет устремляться к Небу, а Небо после будет возвращать его нам вместе с дождем, ярл снова будет оживать, а мы его опять будем жечь на костре!
И они были счастливы. А мы с Лузаем были в ужасе – особенно после того, когда нам вымазали лица белой глиной и сказали, что завтра рано утром нас с ним отправят в дальние селения, ну а сегодня мы еще переночуем в землянке Старшей Белой Глины – так они теперь называли ярла Айгаслава. Его, конечно, тоже вымазали глиной.
Потом нас отвели – а ярла отнесли – в землянку, которая была расположена у самых ног истукана Чурыка.
– Ну что ж, – сказал на это Лузай, – по крайней мере, нас хоть сегодня не сожгли. А что будет потом, пусть даже уже завтра, это мы еще посмотрим!
А я, честно признаться, уже ни на что не надеялся. Когда нам принесли еду, то я к ней даже не притронулся.
– Глупец! – сказал Лузай. – Ешь! Иначе сил не будет.
А я сказал, что и не надо. Тогда он назвал меня вдвойне глупцом и сначала съел свое, потом мое. А ярлово не тронул, потому что, как он сказал, ярл будет поумней меня, и когда проснется, обязательно все съест.
Но ярл все спал и спал. Лузай колол его ножом, но ярл не просыпался. И наступила ночь. В поселке было тихо. А потом вдруг пошел сильный дождь. Лузай обрадовался и сказал, что в дождь нам будет легче уходить, потому что он смоет следы. Я ему на это ничего не ответил. Я же знал, что уходить нам здесь некуда – здесь же вокруг чужой лес. И еще глина от дождя размокнет. Да и дороги мы не знаем. Да и Чурык стоит над самыми нашими головами, так что мы даже выйти не успеем, как он сразу завоет…
И вот только я так подумал, как вдруг и вправду раздался вой – далекий, едва слышный. Но зато очень и очень свирепый! Я сразу повернулся к Лузаю. Но, кроме Лузая, увидел еще и ярла, который уже не лежал без памяти, а сидел с широко раскрытыми глазами и очень внимательно смотрел на меня. И он еще очень сердито спросил:
– Что это?!
– Кто-то воет в лесу, – сказал я.
Они оба прислушались. Вой повторился. Лузай сказал:
– Нет, ничего не слышу. Только дождь!
А ярл тоже как-то очень странно усмехнулся и сказал:
– Ну, воет, и пусть воет.
А я спросил:
– Кто воет, господин? Ты знаешь, кто это?
Тогда он очень сердито воскликнул:
– Молчи, глупец! Ты ничего не слышал!
Ну, я и замолчал. А ярл уже совсем спокойным голосом сказал:
– Так! Хорошо!
И посмотрел на нас, на наши лица, которые были густо вымазаны белой глиной, потом ощупал и свое лицо, которое было такое же, после опять прислушался… И тогда тот вой был как раз очень хорошо слышен… Но ярл ничего об этом не сказал, а повернулся к Лузаю и велел, чтобы тот рассказал ему о том, что случилось после того, как он заснул. Лузай и рассказал ему о том, как оно все было, а после, от себя уже, сразу добавил, что надо не мешкать, уходить, и что дождь нам в этом поможет, потому что Чурык в такую грязь с места не сдвинется! Ярл после этих слов очень сердито вздохнул, а после так же сердито сказал, что тайное бегство – это очень постыдный поступок, но ведь этот старик околдовал его, и что он теперь может сделать, если из него выпили весь его гнев?! То есть это он рассказал нам тогда то, про что я вам уже говорил: что рыжий старейшина околдовал его, и ярл, хоть и остался при мече и на давал никаких клятв, теперь не может сразиться с рыжими, а должен бежать от них тайно, как женщина! А после еще говорил и другое, и тоже очень гневное! Но после опять успокоился и замолчал, и сделал знак, чтобы и мы тоже молчали, и долго прислушивался…
Но воя больше не было. Зато дождь хлестал все сильней и сильней. Ярл повернулся к Лузаю и велел подать ему котелок, потому что он очень голоден. Лузай подал, и ярл поел. Потом он опять долго прислушивался, но уже ничего кроме дождя слышно не было. Но ярл все равно улыбнулся, повернулся к Лузаю и спросил, что мы обо всем этом думаем. Лузай сказал, что он сейчас думает только об одном: как бы только дождь не прекратился. Потому что пора уходить, добавил он очень решительно. Ярлу такой ответ очень понравился, он еще сильнее улыбнулся, повернулся ко мне и спросил: