Сергей Буданцев – Саранча (страница 107)
«Представляются», – подумала Настя.
Но ее что-то долго держали. Знакомая ей по детству тоска ожидания в передней богатого дома охватила ее.
Мать часто посылала ее получать деньги за постирушки, за мытье полов, за уборку квартиры или с готовыми вещами –
отца Настя не помнила, и ни разу не было случая, чтобы деньги выдали сразу, а вещь приняли без брани. Вероятно, иногда бывало иначе, конечно, бывало иначе, но запомнилось именно так: ожидание, бранчливое объяснение, обсчет.
Дверь открылась, обдало запахом кушаний, табачного дыма.
– Введите! – крикнул властный голос – Корнет, прекратите шум. Лучше пойдите сюда, посмотрите живую комиссаршу.
Настя тяжело, как в детстве, подавила вздох и вошла в столовую зейналовского дома.
Звуки рояля прекратились, и в столовую, звеня шпорами, вошел очень тонконогий белобрысый офицер. На его худом напудренном лице было явное желание выкинуть что-нибудь. Но главный – это был Деканозов – поглядел на него так, что он остановился на полпути и встал с наигранно беззаботным видом у двери в гостиную.
– Садитесь, сударыня, – сказал главный.
Настя села. Она уже давно внутренне окостенела от желания противиться всему, что ей будут предлагать, и в этом напряжении особенно жгуче и ярко выделялась одна мечта, один помысел, одно стремление: выбраться отсюда, выбраться как можно скорее.
– Вот что, – говорит Деканозов. – Благодарите вашего бога, что вы принадлежите к прекрасному полу. Если бы не это, отправились бы в штаб Духонина.
– Бабец недурен, – сказал Зиверт Миронову, тот захохотал.
Деканозов как будто ничего не заметил, и офицеры осеклись.
– Так скажите вашим негодяям – белая гвардия благородная. А вашего главаря мы повесим на том заборе, и, надеюсь, очень скоро, – Войсковой старшина распалялся и начинал покрикивать. – Вы знаете, что он осмелился написать?
– Я не читала письма, я исполнила, что мне поручено, –
сказала Настя, как ей было приказано.
– Этот прохвост обнаглел до того, что нам, дравшимся на всех фронтах великой войны, пишет, чтобы сдались, и в том случае он, может быть, пощадит и отпустит офицеров.
– Мерзавец! – крикнул Зиверт.
И этот-то крик как будто отрезвил Деканозова.
– Но мы с бабами не воюем, однако. Драпайте домой тем же порядком. Корнет, проводите.
Насте опять завязали глаза и вывели на шоссе. Она думала, что пробыла в доме несколько минут, но было уже прохладно, от реки и озера тянуло сыростью, и впереди нее, когда она шла, бежала длинная тень. Она шла тем же широким, ровным, солдатским, как она называла про себя, шагом. Иногда она чувствовала как бы наведенные в спину винтовки, и ее пробирала, судорога; ей хотелось съежиться, уменьшиться и – побежать. Но она шла и считала шаги.
– Две тысячи восемьсот пятьдесят, – сказала она первое, когда на шоссе ее встретили Санадзе и Петрович. – А когда туда – две тысячи восемьсот пятьдесят шесть насчитала.
– Сейчас проверим и высчитаем диагональ, – ответил
Илико таким тоном, как будто в этой цифре и был весь смысл его жизни, а не в том ужасе, который он переживал всего несколько мгновений тому назад, когда ждал Настю.
– Сделайте, Настасья Никифоровна, пятьдесят, восемьдесят, сто двадцать шагов так же, как вы шли по шоссе. А мы вымерим аршином.
Вечером горная пушка выстрелила три раза по мосту и три раза по дому. Вопреки всем правилам военной науки, отряд в конном строю пошел на укрепленный дом, но он уже горел – и был взят почти без выстрела. Шаг Насти оказался точен, как вымеренный.
* * *
Эту повесть мне рассказал сам комдив Илья Ираклиевич Санадзе, мой старый товарищ, с которым мы не виделись восемнадцать лет и встретились прошлым летом на палубе черноморского теплохода «Крым». Всю теплую весеннюю ночь пути от Гагр до Батуми, куда он ехал из отпуска, проведенного в Сочи, мы вспоминали незабвенное лето 1918 года, нашу молодость.
В Батуми нас встретила худощавая улыбающаяся женщина, очень молодая, если бы в ее темных пушистых волосах не была заметна седина, и комдив, обняв ее и поцеловав, сказал:
– А вот познакомься и с той, о которой я тебе рассказывал. Настасья Никифоровна, моя жена.
Она подала сухую и тоже не юную руку с тонкими крепкими пальцами и, покраснев так, что было заметно, как кровь снизу залила ей лицо, сказала:
– Ну, что он вам там нашел про меня рассказывать! – А
глаза блеснули влажным блеском.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Сергей Федорович Буданцев (1896-1940) принадлежал к поколению писателей, сформировавшихся в годы революции и вступивших в литературу в начале 20-х годов. Его творчество долгое время было неизвестно широкому читателю, но оно – одна из любопытных страниц истории русской советской литературы.
С. Буданцев прожил недолгую, полную знаменательными и увлекательными событиями жизнь. Он был одиннадцатым сыном в многодетной семье управляющего имением «Глебково» Зарайского уезда Рязанской губернии. В этом небольшом поместье, где хозяйство велось по старинке, провел детство.
В 1915 году С. Буданцев окончил в Рязани гимназию, а в следующем году поступил на историко-филологический факультет Московского университета.
В «Автобиографии» он писал: «В первый же московский год я попал в кружки молодых. Хлебников, Асеев, Вера Ильина, Федор Богородский, Сергей Спасский, Надежда Павлович, художники Н. Чернышев, Л. Лисицкий, скульптор Нис Гольдман – были первыми живыми связями с новым искусством. „Облако в штанах“ обратило меня из эпигона символистов, каким я покинул Рязань, в яростного пропагандиста Маяковского. Ходить в университет было некогда, я писал по три стихотворения в день, да и все равно досрочный призыв вот-вот мог прервать студенческие занятия. В наших юношеских планах мы все серьезные дела откладывали на „после войны“».
А пока они печатались в журнале «Млечный путь», где,
кстати, был помещен один из первых откликов на поэму
Маяковского «Облако в штанах», в котором С. Буданцев писал: «Маяковский убеждает читателей в настоящей неоспоримой талантливости и прекрасной, правдивой искренности… И надо сознаться, что редко можно встретить такие полные, выпуклые, огромные образы, которыми превосходно мыслит поэт»9.
Весной 1916 года С. Буданцев уехал на Урал, на стройку Казань-Екатеринбургской железной дороги, там его призвали в армию, но по слабости зрения зачислили «в ратники второго разряда», что означало освобождение от воинской службы на неопределенный срок.
В том же году С. Буданцев уехал в Персию, где был сотрудником хозяйственной части 25-го восточноперсидского отряда земского союза, ведавшего снабжением русской армии. Он объездил много городов – Энзели, Решт, Имам-Заде-Гашим, Казвин, Хамадан, Керманшах и другие.
Древние города, караван-сараи, пункты питания в горах, лазареты – все это разнообразие жизни, обычаи, нравы, быт
Востока давало пищу юношескому воображению и отразилось впоследствии в творчестве писателя.
Пришлось ему быть и свидетелем того, как вели себя англичане, вступившие в 1917 году в Иран после начала вывода из него русских войск. Скупив зерно и фураж, англичане обрекли страну на страшный голод и фактически превратили ее из нейтральной в завоеванную.
В феврале 1918 года С. Буданцев переехал из Хамадана в Энзели, где сильнее ощущался воздух революции. Он
9 Млечный путь. 1916. № 1. С. 20.
сблизился с работниками энзелийского ревкома, подружился с Иваном Осиповичем Коломийцевым, назначенным затем первым советским полпредом в Тегеран. С. Буданцев стремился в Россию и в июле 1918 года уехал в Баку.
В «Известиях Бакинского Совета» он писал о Персии и колониальной политике англичан под псевдонимами А.
Придорогин, Б. Ворожбин, П. Владимиров. Этими псевдонимами Буданцев пользовался и позже, подписывая ими свои критические статьи.
Бакинская коммуна доживала последние дни. К Грузии подступали турецкие войска с немецкими инструкторами.
Активизировались враждебные советской власти партии, призывавшие в город англичан.
Во время эвакуации советских служащих из Баку С.
Буданцев, выданный меньшевиками, был арестован и спасся лишь по случайности: у всех арестованных сразу отобрали документы, и он смог, затерявшись среди беженцев, добраться до Астрахани, где незадолго до этого удалось подавить контрреволюционный мятеж.
В Астрахани С. Буданцев активно сотрудничает в красноармейской газете «Красный воин», органе Каспийско-Кавказского фронта, которую организовал и редактировал вместе с Лазьяном и Л. Шкловским. Они привлекли к работе Хлебникова, жившего тогда в Астрахани.
Буданцев отправил в Воронежский журнал «Сирена»
несколько своих стихотворений, и после того, как их напечатали, решил заняться литературной деятельностью. В
1919 году он уехал в Москву, попал на Западный фронт в
Смоленск, потом, осенью, в Челябинск, Курган, Омск, по пятам за Колчаком, с Опродкомом Пятой армии.
С начала 1920 года «снова Москва, работа в Лито