Сергей Буданцев – Саранча (страница 106)
– Может быть, просто попугать, – предложил Петрович.
– Ведь там всё прапоры, нервные.
– Так они и уйдут! – сказала неожиданно для себя
Настя.
Илико хмуро посмотрел на нее.
– В партизанской войне нельзя, чтобы противник отступал в порядке, – заметил он.
– У меня есть план, товарищ командир, – сказала Настя.
– Разрешите доложить вам одному.
– Случай – прямо оказия, – проворчал Чумаков, отходя с Петровичем к коням, на которых было навьючено оружие и снаряды.
Вот что случилось через час.
Горнист сыграл отбой, и на шоссе вышли Илико, Петрович, кучер Ашот и Настя. Ашот держал на высоком древке белую простыню.
– Ты махай, – учил его Петрович.
Отряд имени Бакинской коммуны предлагал переговоры. С какой-то башенки зейналовского дома хлопнул выстрел, другой, пропела пуля, потом все стихло.
– Поняли, – заметил Петрович.
– Ну, давайте письмо, товарищ командир, – сказала
Настя.
Но тут Ашот сунул древко Петровичу и подбежал к начальнику. Он как будто только теперь сообразил, в чем дело.
– Дай письмо! – сказал он хрипло и медленно, с трудом подбирая русские слова. – Дай, это нельзя делать. Куда полезет красивая девка! Пускай меня, я пойду.
И все растерялись. Илико побледнел так же иззелена, как давеча раненый Арташес.
– Ашот прав, Настасья Никифоровна, – пробормотал он. Петрович стоял, опустив знамя. Опять хлопнул далекий выстрел, пропела пуля.
– Нечего ждать, пойду я. Он и считать, поди, до ста не умеет, а там разговаривать придется.
– Как можина, красивая девка! – хрипел Ашот, разъяренный оттого, что его не понимают.
А его прекрасно понимали, прежде всего сам командир.
– Настя! – почти крикнул он. – Не ходите. Это же…
черт знает какие люди!
Но она посмотрела на него холодно и нетерпеливо.
– Я вам докладывала, товарищ командир. С таким пакетом они любого мужчину убьют, а меня – постесняются; остальное – мое дело. Ну… – голос у нее пресекся.
Она подняла маленький белый флажок и пошла по избитому, блестевшему на полуденном солнце шоссе к зейналовскому дому.
Войсковой старшина Деканозов, поручик Зиверт, корнет Миронов, хорунжий князь Эристов с полусотней Горско-Моздокского полка настоящих бичераховцев, которые сделали поход от Керманшаха до Багдада и обратно до
Энзели, показали в стычке с отрядом Илико Санадзе, что мнение Петровича о прапорщиках к ним, пожалуй, не относится. Они хорошо расположили казаков в башнях дома, самую высокую угловую вооружили пулеметом и в окнах второго этажа посадили наблюдателей, выставили у моста прикрытие со вторым пулеметом и послали телеграмму в
Ленкорань о том, что вступили в соприкосновение с знаменитым отрядом неуловимого Санадзе. Теперь весь вопрос был в том, чтобы задержаться до прибытия из города солидной помощи, а затем, втянув партизан за реку, окружить их и уничтожить. Деканозов приказал вести самую ленивую перестрелку, только не подпускать близко, следить за красными. Через несколько часов стрельба показалась сидящим в доме столь безвредной, что даже управляющий Зейналовых пан Казимир Рох-Томашевич, изрядно перетрухнувший с утра, теперь осмелел настолько, что собственноручно изготовил дивный салат к завтраку, сервировал в нижней столовой стол с закусками. Офицеры заканчивали завтрак, возясь у спиртового кофейника.
– Оставьте Миронову целого фазана, – распорядился
Деканозов. – Прошу курить, господа. Однако что-то там затихло вовсе. Так нельзя.
Но в этот момент дверь распахнулась – пан Казимир сильно вздрогнул, – и вбежал белобрысый Миронов.
– Господа! Нам предлагают переговоры.
– Вы опупели, корнет, – сказал поручик Зиверт, как всегда деланно вялым тоном.
– Никак нет, извольте посмотреть сами. Они выставили белый флаг, я приказал прекратить стрельбу.
Офицеры пошли наверх, к слуховому окну на чердаке.
Пан Казимир выпил полстакана коньяку, обжегся кофе и пошел за ними. Когда ему досталась очередь взглянуть в бинокль, он увидел в жидком пространстве ослепительную полосу шоссе, по которому шла молодая женщина в сером платье, в белой косынке, с белым флажком в руке.
– Вот так фунт! – сказал Деканозов. – Это какая-нибудь комедия.
– Бабец невредный, однако, – сказал долговязый Эристов.
– Вам, князь, – сухо приказал Деканозов, – надо ее встретить на шоссе, завязать глаза и привести сюда.
Предлагаю соблюдать полную осмотрительность и порядок.
Настя шла твердым, размеренно-точным шагом и считала про себя шаги. Это ее успокаивало. Иногда она запрятывала счет куда-то далеко, однако не оставляя его, и тогда шептала: «Ты только не бледней, дуреха. Только не бледней. Ты лучше покрасней, когда придешь. А то подумают, что ты боишься». И она, не увеличивая и не уменьшая шага, только ускоряла его, дабы устать и покраснеть от жары. Но тогда сердце шумно и больно колотилось, как будто о самые ребра и где-то слева от ключицы, и дыхание свистело. Опять не годилось. Она ведь должна предстать парламентером, и нужно явиться не запаренной, а спокойной и самоуверенной. И она нашла такой подходящий ритм шагов, шагала, считала, счетом гнала посторонние мысли.
Слепило солнце, отражавшееся под насыпью в озере и прямо перед глазами, от известковых крупинок дороги, веял чуть прохладный ветер откуда-то – не то с персидских гор, не то с моря, пролетали редкие птицы, – но все было грозно-беззвучно и как бы предупреждало: не лучше ли вернуться. Но ее поддерживало другое чувство – совсем не стыд, что вот она трусит и готова дать стрекача, а чувство все увеличивающегося с каждым шагом освобождения от какой-то тяжести. Со времени смерти мужа она жила как будто в сером тумане, который окутывал ее, мешал дышать, говорить, пить, есть, двигаться… Правда, последнее время ее иногда как будто что-то освещало изнутри – это бывало тогда, когда надо было делать тяжелую перевязку, вставать ночью давать лекарство больному. Но едва она возвращалась к себе в шарабан – она возвращалась в себя, в тот же все обесцвечивающий туман. Она даже стала привыкать к нему, – краски, шумы, блеск мира перестали казаться реальными, а все, даже самые большие переживания людей, она измеряла глубиной своей печали, и естественно, все казалось мелко. И вот на пустынном шоссе, под угрозой наведенных на нее винтовок, она, сама дивясь и еще не смея радоваться, дышала все вольнее, и щурилась от блеска, и заботилась о впечатлении, которое ей нужно произвести, – и как это все выросло, сделалось важно и уж, наверное, не съежится ни в каком тумане.
Она поднялась на гору, теперь спускалась. Перед ней широкими извивами лежала Карасу – пересохшее русло с тощим ручейком, но, судя по мосту, сердитая во время дождей, да и мост был близок, но, не доходя до него, был поворот к усадьбе, куда к воротам вела аллея разросшихся пирамидальных тополей. На шоссе стояли долговязый казачий офицер и два казака в щегольских черкесках, с погонами. Она не смотрела на них, а смотрела на мост; до него от поворота было шагов сто, не больше.
– Стойте, – приказал офицер. – Вы к кому?
– К вашему командиру.
– От кого?
– От командира Интернационального отряда Бакинской коммуны, у меня письмо.
– И коммуны вашей нет, и отряда, надеюсь, не будет…
Письмо давайте…
– Разрешите ей завязать глаза, ваше сиятельство? –
спросил пожилой казак и подошел к Насте.
Он замотал ей почти всю голову не очень чистым полотенцем; было трудно дышать и жарко, тут уж не побледнеешь. Казак держал ее руку в большой, жесткой, как рукавица, ладони и вел, изредка говоря: «Направо, тут камень, тут ступенька». По ступенькам ее ввели в какую-то прохладную комнату и сняли повязку. И хотя это была только передняя, к тому же с закрытыми ставнями, зеленый свет в щели ставен ударил ее по глазам. Она огляделась.
Дубовая вешалка, деревянные стулья с высокими спинками, особенно большое зеркало с подзеркальником – все это поразило ее роскошью, так она привыкла к болотистым и песчаным проселкам, горным тропам, к рваному бешмету
Ашота и к виду двух тощих крупов лошадей, тащивших ее шарабан. Она села на непривычно жесткое сиденье тяжелого стула, казаки стояли у входных дверей. Откуда-то резко били развязно взятые аккорды рояля и деланно сочный голос – две-три ноты баритона, а остальное мычание – пел:
Присоединился другой голос, и оба запели припев: