Сергей Буданцев – Саранча (страница 101)
Они как будто все это впервые видели. Было удивительно, что прохожие не останавливаются и не поздравляют друг друга с какой-то новинкой. Тонкие, медные, похожие на гигантские восклицательные знаки удары часов упали со
Спасской башни.
– Без четверти час, – сказал Френкель восторженно. – Я
получил от вас письмо и себе не верил. Вам дали в институте целую лабораторию с первого слова. Это неслыханно!
Как вас оценили! И действительно вы можете подбирать сотрудников?
– Да разумеется, не иначе. И речи быть не может… Как же без подбора, это же лаборатория, а не ларек! – отвечал в который раз Рудаков, и ему не надоедало повторять это. –
Представьте, мое заявление с курорта возымело действие.
Я послал его на авось, написал, что вот тем-то занимаюсь, то-то замышляю, еду на завод, заезжаю сюда, а директор института говорит: «Мы послали вам телеграмму». Невидимые пружины, – да у меня их нету.
– Просто вы себя недооценивали. Слухи о вашей работе дошли до института силикатов, теперь Фридрих рвет и мечет, что вас отпустил, оказалось, что небьющееся ультрафиолетовое стекло ему нужно дозарезу.
– Вот самодур, – сказал Рудаков. Подумал и добавил:
–Вы знаете, со мной что-то произошло. Я твердо все понимаю. Сказал: самодур – и знаю, почему самодур. Важно найти себя, свое место. Почувствовать, что ты окружен огромным трудовым напряжением, что ты нужен, что от тебя ждут многого. Ах, как это важно!
– А как идет работа?
– Да неплохо, удается. Средств сколько угодно, все идут навстречу. У нас ведь бывает так: широко, с размахом, только осваивай.
Они подходили к Ильинке. Из каких-то зеркальных дверей здания Верхних торговых рядов вышла рослая полная женщина в коричневом кожаном пальто, и через несколько шагов Рудаков узнал Розанну.
– Розанна Яковлевна! – закричал Френкель и бросился за ней.
Рудаков пошел медленно, удивленно прислушиваясь, как тяжело толчется сердце. «Не прошло», – подумал он.
– Виталий Никитич, – кричал Френкель, – идите, я вас познакомлю с интересной женщиной.
– Да мы знакомы.
– И очень хорошо, – добавила Розанна и подала тяжелую, крупную руку в тесной горячей перчатке.
– Розанна Яковлевна – жена Мишина. Помните, Иван
Михайлович? – сообщал Френкель, сияя большими черными страдальчески-веселыми глазами. – Мы приехали вместе из Ярославля.
Рудаков еле волочил ноги. Горячие, как пар из котла,
струи обдавали его, – это росло телесное ощущение радости, что он живет, свободный, молодой, веселый, работоспособный на этой трудной, полной борьбы, шума, забот планете, и мимо него, как туча, прошел случай неудачной любви к неподходящей, к не его женщине, и он сказал:
– Вы мне рассказываете, Рувим Аронович, а я молодых сам знакомил. Очень рад за вас обоих, Розанна Яковлевна, у меня легкая рука.
– Как вы вспоминаете лето? – с намеком спросила Розанна.
– Очень личное было оно, какое-то замкнутое. Слишком личное. Я задыхался. А сейчас я на вольном воздухе.
Наслаждаюсь тем, что дурею по вечерам от работы. Засыпаю, как убитый, вскакиваю утром, несусь в институт, и во мне что-то разматывается, какие-то совершенно неизвестные мне силы. И они поддерживают меня пятнадцать, шестнадцать часов в сутки, пока я работаю. И оказывается, пока больше ничего не надо.
Рудаков заметил, она не слушала. Она совсем оторвалась от них, подняла голову и широко зевнула, открыв солнцу розовый, полный белых зубов и влажного блеска рот.
– Не спала всю ночь. Уста-ала! Как мне пройти на
Пятницкую?
Рудаков объяснил. Расстались. Мужчины постояли несколько мгновений, смотря женщине вслед.
– Молодец Мишин, – сказал Рудаков. – Правильно выбрал. Они согласны жить туповато, и их правильно потянуло друг к другу.
– Почему вы думаете «туповато»? – спросил Френкель.
– А что там было с ними, они намекали, что чуть не произошло несчастье. А теперь мне странно, – вы хорошо знакомы, а они ни разу не называли вашего имени.
– Произошла чистая случайность, – убежденно ответил
Рудаков и рассказал о выстреле.
Во время рассказа они еще раз прошлись к Никольской.
Френкель ужасался. Он не понимал таких страстей и жаждал их.
– И это вы называете: туповато? – сказал Френкель.
Рудаков не сразу ответил. Подумал что-то о своем высокомерии и сказал:
– Я неблагодарен к ней. Она дала мне огромный опыт. Я
ведь, что скрывать, был по уши влюблен в нее. А в том состоянии пришибленности, в котором я был из-за неудач, нуждался, чтобы меня встряхнули. Она и встряхнула меня, как колбу. А дальше реакция пошла сама. И за это надо благодарить уже жизнь – вот все это, – он широко показал на площадь, на улицу, на прохожих.
ШКОЛА МУЖЕСТВЕННЫХ
Судьба свела меня в свое время – а время это было замечательное, начало восемнадцатого года – с Иваном
Осиповичем Коломийцевым, замечательным человеком, которого нельзя забыть.
Он был тогда секретарем и душой Военно-революционного комитета в Энзели. На Ревком пала обязанность ликвидации империалистической войны в сложных условиях оккупированной страны. Нужно было вывести из Восточной Персии часть экспедиционного кавалерийского корпуса, бороться и ладить с шахским правительством и англичанами, бороться с германскими влияниями, обороняться от национального партизанского движения, одновременно помогая ему и сочувствуя. К лету ушли на пароходах из Решта и Энзели последние части.
Тогда же Коломийцев был назначен нашим полпредом в
Тегеране.
На долю этого человека, почти юноши, лет двадцати трех-четырех, все время выпадали сложные, опасные задачи. Он их решал быстро, с каким-то холодным мужеством. Глядя на его нежное лицо с женственно мягкой улыбкой и, казалось, простодушным, но неуловимым взглядом, трудно было себе представить, что его так блестяще начатый путь оборвется кровавой безвестной смертью от белогвардейской пули где-то в прибрежных каспийских песках.
Простецкий на вид, он был непроницаем, как шифр.
Близкие знали его непоколебимую убежденность до готовности запечатлеть свое убеждение кровью, и он поражал их гибкостью в споре и изворотливостью в маневре. У
него была способность каждому открывать себя ровно настолько, насколько это нужно и доступно пониманию собеседника. Так, в памяти у нас, его современников, он сохранился по частям, разным, и противоречивым, как бы отражением каждого из нас в его сложной личности. И вот теперь, по рассказам, историки, писатели, сценаристы, как рассыпанную мозаику, воссоздают его могуче-целостный характер. Пожалуй, главенствующей чертой его нравственного облика была именно доблестная храбрость, быстрая решимость, знание, перешедшее в волю: большевистское мужество.
Есть три образа мужества. С беззаветной храбростью шли на баррикады рабочие пятого года или наступали на вражеские окопы матросы, с грудью, открытой пулеметному ливню. Это мужество беззаветное, массовое, оно –
«роевое» качество класса.
Часто мужество проявляется как вспышка борющегося ума. Командир находит выход из безвыходного положения, выводит часть из кольца врагов, обманув их ярость. Здесь человек, оставшись наедине с опасностью, собирает все хладнокровие, превращает всю свою сообразительность в один острый луч и им пробивает опасность.
Есть третий вид героизма. Он расчетлив и точен. Он длителен и уверен. Опираясь на волю класса и общества, имея в запасе мгновенную сообразительность, он питается высокой культурой и любовью к человечеству. Этот героизм часто проявляли ученые и исследователи. Мечников, рассчитав действие бактерий, пил холерную разводку, чтобы доказать, что она безвредна при активном действии желудочного сока. Нансен, исчислив полярные течения, пошел с огромным ледяным полем, в которое вмерз его корабль «Фрам», в длительный и страшный по тем временам дрейф. А наши челюскинцы? Наши стратонавты
Прокофьев и Вериго? Наши полярники, наши летчики-испытатели – не этим ли мужеством они богаты?
Но есть люди, которых отличает тройное мужество, героизм в трех образах: это настоящие большевики. Подобно тому, как пролетариату надо принять и освоить все культурное наследие человечества, так подлинный большевик должен нести в себе беззаветную храбрость рядового бойца, ум и сообразительность командира, героическую непоколебимость, расчетливость, уверенность исследователя и открывателя.
О Коломийцеве пишут книги и драмы. А мне хочется рассказать только один эпизод.
* * *
По пустынному Каспийскому морю под ослепительным и горячим солнцем шел, пеня воду сильным винтом, катер.
Катер вез первого советского полпреда в тогдашней Персии Ивана Коломийцева.
Катер, на котором он ехал с небольшой командой, был самым быстроходным судном на Каспийском море. Коломийцев, будучи на нелегальном положении в Баку, высмотрел его и увел из-под носа у англичан. Он съездил на нем в служебную командировку в Советскую Россию, виделся в Астрахани с Кировым, теперь надо было с севера на юг пересечь огромное море. В сущности только двенадцатифутовый рейд у самой Астрахани был безопасен для советского судна. Море было во вражеских руках. Правда, команда и Коломийцев знали, что ни канонерки «Карс» и
«Ардаган», ни тем более любое вооруженное белыми торговое судно не догонят катер. Опасность заключалась в том, что могло не хватить горючего. И его не хватило. Его не хватило в самом опасном месте, между Энзели и Астарой, на большой дороге, по которой контрреволюционный