Сергей Бортников – Загадочные свитки (страница 25)
— Кто? — шепотом бросил над лежащей мембраной и, услышав собственный ответ: «Не знаю», уже во весь голос добавил прямо в микрофон:
— У аппарата!
— Привет… тезка…
«Черт, как я сразу не узнал тебя, а?» — подумал агент Вождя, а вслух произнес:
— Вот неожиданность.
— Олаф обещал позвонить тебе, — послышалось из трубки.
— Ну и…
— Теперь я за него.
— Понял. И что из этого следует?
— Ваш… Наш уговор в силе?
— О чем ты?
Он хотел было по привычке сказать «братец», но вовремя осекся. Видимо, именно такую команду головному мозгу дали какие-то внутренние силы, не допускающие называть врагов этим милым, бескорыстным и таким искренним русским словом.
— Об эксклюзивном праве на трансляцию всех твоих перемещений.
— А ты уже выкупил его у Свенсона? — не удержался от ехидного вопроса Ярослав.
В ответ раздался короткий смешок.
— Так точно, как говорят в твоей конторе!
— Что ж, приходи… — таиться нет смысла, их программа секретом для шведов не является. — Сегодня у нас открытая лекция в Королевской академии…
— О чем, интересно?
— О давних связях между нашими народами.
— Когда начало?
— В семнадцать ноль-ноль.
— Хорошо. Буду. Обязательно! Коньяк брать?
Попробовать подыграть этому паразиту? Почему бы и нет…
— Естественно. Только не забудь, что нас трое…
— Понял. Значит, одной бутылкой точно не отделаюсь.
— Это правда!
Ярослав положил трубку на рычаг и мрачно подумал: «Чтоб ты, гад, захлебнулся этим коньяком…»
Раскланиваясь во все стороны перед многочисленными знакомыми, в числе остальных прибывшими на лекцию по именным приглашениям, отец и сын Мыльниковы направились прямиком в президиум и уже там, на сцене, заключили в объятия Хенрика Бреннера, и в самом деле оказавшегося очень далеким потомком (каким-то прапрапра) знаменитого шведского хрониста[26]. После этого все трое стали умело делать вид, что внимательно слушают напутственное слово Арне Вестгрена, постоянного секретаря Королевской академии и главного инициатора приглашения наших героев в Швецию.
А Ярослав по-скромному занял место в «партере», правда, в первом ряду. Его соседкой слева (по «чистой случайности»?) оказалась милейшая Линда Седермстрем; справа примостился небезызвестный, как оказалось в некоторых кругах, американский писака Чак Де Бии (он же Пчелов, он же Пчеловский, он же Дибинский). Соседство с ним Ярослава никак не радовало, но не затевать же публичный скандал, и он успокоил себя тем, что так проще следить за «заклятым недругом» и легче контролировать его действия.
Пригласили на лекцию и Свенсона, но тот где-то затерялся в глубине зала. «Мавр сделал свое дело, Мавр должен уйти»… Вот так и Олаф — роль сыграл, деньги получил; теперь все нити «большой игры» сосредоточены в руках его подлинного хозяина.
А что? Каждому свое.
Или кесарю — кесарево, как гласит Новый Завет…
Господин Вестгрен, явно почувствовавший, куда дует ветер перемен, происходящих в Европе, долго и вдохновенно рассказывал с трибуны о выдающейся роли в шведской науке Юрия Николаевича и о великом вкладе в мировую философию Дмитрия Юрьевича, а когда выдохся — предоставил слово старшему из Мыльниковых.
— Сегодня я хотел бы поговорить о тесных экономических связях между нашими двумя народами, которые зародились еще в Средние века. Начнем, пожалуй, с русского Новгорода и шведского Готланда. Согласны?
Многочисленная публика ответила одобрительным гулом.
— А теперь — сидите тихо и внимательно слушайте; не сбивайте старика…
— Вэл! — разом выдохнули сотни ртов, среди обладателей которых преобладали, как ни странно, люди до сорока лет — уже не студенты, но и не давно заматеревшая профессура; после чего в зале моментально установилась тишина.
(Не нужно думать, что на лекцию собрались одни носители английского языка, просто слово «хорошо» по-шведски звучит точно так же; все мы — жители одной планеты и, если покопаться, имеем намного больше общего, чем того, что нас разъединяет, как бы не старались «сильные мира сего» обозлить и натравить друг на друга представителей разных рас и народов.)
А Юрий Николаевич продолжал свое выступление:
— Жители Готланда, как, наверное, знают все здесь собравшиеся, приняли святое Крещение при короле Олафе Святом в 1008 году. А уже в двенадцатом веке у них было свое, как сейчас бы сказали, торгпредство в русском Новгороде, при котором действовал… Да-да, храм Святого Олафа. Но и Новгородские купцы имели на острове все то же самое: торговый двор в главном городе Готланда Висбю и церковь, расписанную фресками в византийском стиле.
Другой памятник архитектуры, к возведению которого явно приложили руки русские мастера, — это православный собор в Чэллунге. Росписи на его стенах очень напоминают аналогичные изображения в Старой Ладоге и Нередице… Я вам еще не надоел?
Выслушав явно благожелательную реакцию зала, Мыльников-старший снова заговорил:
— Между прочим, иконы, писанные по православному канону на доске, и сегодня сохранились во многих шведских храмах: и в Сундре, и в Мэстербю, и в том же Чэллунге.
Это говорит о том, что русское искусство пустило глубочайшие корни на острове Готланд и оказало огромнейшее влияние на местных мастеров.
К середине тринадцатого века шведско-русское соперничество значительно усилилось. Князь Александр Невский, действуя с благословения архиепископа Новгородского Спиридона, не допустил продвижения викингов в глубь русских земель. Вооруженные стычки часто вспыхивали то тут, то там, но в 1323 году наши народы смогли, наконец, преодолеть многовековые разногласия и заключить Ореховецкий мирный договор. Именно на его основе базировались все аналогичные соглашения вплоть до конца шестнадцатого века.
Однако уже в 1348 году шведский король Магнус Эриксон, который правил с 1319 по 1363 год, а самостоятельно — с 1332 года, отправился на Русь с очередным походом, накануне которого предложил новгородцам богословские прения с тем, чтобы, в конечном итоге, обе стороны приняли одну — «правильную» — веру.
При этом он настаивал на том, чтобы православные прислали своих «книжных людей» участвовать в диспуте с шведскими богословами. Но архиепископ Новгородский Василий после совета с посадником, тысяцким и всеми новгородцами (для этого было собрано городское вече) ответил тогда Магнусу: «Ежели хочешь увидать, которая вера лучше — наша или ваша, пошли в Царьград к патриарху, потому что мы приняли православную веру от грек, а с тобою о вере не спорим; а ежели есть какая обида между нами, то о том пошлем к тебе на съезд».
Получив отказ, Эриксон собрал огромное, по тем временам, войско и привел его к истокам Невы. Здесь он осадил крепость Орешек и взял ее, а шведские миссионеры начали обращать православных жителей в свою веру. Но вскоре новгородцы собрались с силами и выгнали варягов с родной земли. В 1351 году в Дерпте (сейчас это Тарту) был заключен очередной русско-шведский мир…
Ну а как развивались наши отношения (политические и экономические) в начале семнадцатого века, лучше расскажет мой сын — Дмитрий Юрьевич. Он тоже работает на стыке двух прекрасных наук: истории и философии, но, в отличие от меня, с небольшим уклоном на последнюю. Да вы знаете его по статьям в европейских и американских научных журналах… Встречайте. Прошу любить и жаловать!
«Светоч мировой альтернативной мысли» поменялся местами со своим отцом и, сложив руки на высокой для него трибуне, начал с места в карьер:
— В 1605 году шведский король Карл Девятый впервые обратился напрямую к жителям Новгорода. Начал он с обвинений в адрес папы римского: мол, тот умышленно «учинил в России великую смуту с целью искоренения греческой веры». Мы же, напротив, готовы оказывать соседям всяческое содействие. Всегда и во всем.
К тому времени в Швеции прочно укоренилось лютеранское вероучение, и руководство страны открыто призывало новгородцев к заключению религиозно-политического союза, но те в который раз ответили отказом.
И вот уже 16 июля 1611 года шведские войска под командованием Якова Делагарди берут Новгород штурмом. Чтобы избежать излишнего кровопролития, русские идут на позорный мир; однако основными принципами поступаться не хотят и отдельной строкой прописывают в договоре терпимость к православию, которой должна придерживаться оккупационная администрация. Цитирую:
Дмитрий Юрьевич шумно вздохнул и исподлобья бросил взгляд на притихший зал. Он слыл серьезным ученым с мировым именем и не собирался, как некоторые (в том числе менее авторитетный в научных кругах отец), завоевывать симпатии образованной публики приемами из репертуара второсортных конферансье, типа «Готовы?», «Вам нравится?», «Согласны?», «Встречайте», «Прошу любить и жаловать», подчас донельзя коробящими высокообразованных гостей.