Сергей Бортников – Загадочные свитки (страница 19)
Много и качественно.
Ибо…
Все для фронта, все для Победы!
Так велела партия, и народ был всецело согласен c таким лозунгом.
Поэтому никто из наших героев даже не удивился, что Копытцев так долго не появляется. Он напомнил о себе лишь в четверг 20 января.
При этом пребывал комиссар в несвойственном ему крайне раздраженном состоянии: постоянно ругался и грозил «собакам империализма».
— Ох и намучился же я с вами, братцы… — Он начал чертыхаться еще в коридоре, как только захлопнул за собой дверь. — И так плохо, и эдак не очень хорошо… Сначала хотели отправить вас через Шпицберген; тем более что там вовсю хозяйничали союзники: британцы и канадцы, высадившиеся на острова архипелага еще в августе 1941‐го в ходе операции «Гонтлет»[17]…
Он снял свое пальто и, примостив его на отдельно стоящей деревянной вешалке, отправился прямиком на кухню, где Мыльников с Плечовым как раз чистили картошку (Ольга уже ушла на работу). Устроился на табуретке, но тут же вскочил и, отойдя к окну, продолжил:
— Однако прошлой осенью фрицы подогнали туда мощную морскую группировку и при поддержке корабельной артиллерии предприняли высадку десанта… Что там сейчас творится, не может сказать никто…
Плечов молча достал залежавшуюся бутылку «армянского» и хотел поставить ее на стол. На это Алексей отреагировал такой бурной жестикуляцией, что Ярослав Иванович был вынужден мгновенно упрятать коньяк обратно в резной буржуйский сервант ручной работы какого-то малоизвестного, но очень толкового русского мастера.
Дальнейшее действо проходило совсем без алкоголя. И, следовательно, без закуски. Что для разгулявшегося в последнее время академика стало, прямо скажем, не самым приятным сюрпризом.
А по факту даже — ударом.
Привычка — большое дело.
Или вторая, как утверждал Аристотель, натура.
«Habitus est secundum naturam» — так, кажется, на латыни.
— Потом ждали полной деблокады Ленинграда и освобождения острова Гогланд. Тоже быстро не получилось. И до сих пор, кстати, не выходит! — все с той же невесть где приобретенной злостью продолжал Копытцев. — Но вот, наконец, пришла радостная (хоть и не для всех!) весть: несколько тяжелых американских бомбардировщиков Консолидэйтед В-24 «Либерейтор» попали в Арктике под сильнейший огонь противника и были вынуждены сесть в нашем Заполярье. Обратный путь до мест их базирования лежит через Швецию, где самолеты ждет дозаправка; соответствующее разрешение властей этой страны уже получено. Так что — ждите, приказ на отбытие может поступить в любую секунду. Это все, что я хотел сказать…
Закончив, Алексей Иванович улыбнулся и привычно подмигнул тайному агенту, мол, выйдем, и, когда тот выполнил приказ, сунул ему в руки увеличенный фотопортрет Пчоловского, сказав:
— На, наслаждайся… Еле нашел.
— Спасибо! — благодарно посмотрел на него Ярослав.
Как можно за короткое время «переварить» такой огромный пласт оперативной информации — причем без существенного расширения подпитывающих мозг сосудов, — академик, похоже, откровенно не понимал и все время ждал-ждал-ждал, когда хозяин квартиры выставит на стол что-нибудь вроде бренди-рома-коньяка или еще какого-нибудь «забугорного», как он не раз говаривал, «пойла».
Но этого не случилось!
Комиссар ясно сказал: «Вот-вот в дорогу…»
Значит, больше «ни-ни».
Завязали!
Надолго ли? Время покажет.
Если не навсегда, то до конца операции — точно!
Спать легли крайне поздно — на стыке двух дней: уходящего и нового. А уже в шесть утра зазвонил молчавший несколько недель телефон:
— Подъем! Через полчаса жду вас у подъезда…
Конечно же, это был Копытцев.
Каких-то сорок минут, и новенький «Ли-2», лишь в конце прошлого года выпущенный Ташкентским авиационным заводом по американской лицензии[18], взвился, наконец, в небо.
Курс — строго на север!
Глава 2
Вдоль Кольского залива в то время располагалась мощнейшая сеть советских военных аэродромов: «Варламово-1», «2» и «3», «Арктика», «Кола-Юг» (очень привычное для уха союзников название, но с их прохладительным напитком ничего общего не имеющее), гидроаэродром у губы Грязная и, конечно же, «Мурмаши», куда и держали путь наши герои. Именно в здешней ТЭЧ (Технико-эксплуатационной части) проходили ремонт американские бомбардировщики.
Как обходиться с заморской техникой, тамошние специалисты знали не понаслышке. Ибо с начала 1942‐го здесь базировались истребители Кертис Р-40 «Томагавк». Машина не очень популярная среди «красных соколов»: не самая быстрая, с недостаточным вооружением, однако невероятно живучая.
А после 8 апреля 1942 года она и вовсе стала легендарной. По крайней мере — на Северном флоте. Именно в этот день лейтенант Алексей Хлобыстов дважды в одном бою умудрился протаранить немецкие истребители! Первый «мессершмитт» он догнал и ударил по его хвостовому оперению, второму — уже на встречном курсе — отрубил часть крыла, причем действуя одной и той же — правой — консолью. Оба Ме-109 разбились, а «Tomahawk» благополучно приземлился на своем родном аэродроме, где его без особого труда довели до рабочего состояния. Сам Хлобыстов, у которого врачи не обнаружили и царапины, был представлен к званию Героя Советского Союза и получил премиальные 2000 рублей за два уничтоженных вражеских самолета. Однако в конце 1943 года герой погиб — в 25 лет…
Все эти факты Мыльникову с Плечовым сообщил молоденький младший лейтенант, недавний выпускник каких-то ускоренных офицерских курсов по имени Серега, приставленный к ним в качестве помощника.
Он первым делом отвел вновь прибывших в летную столовую и до отвала их накормил.
Из пары «либерейторов» один был уже готов; второй обещали подготовить в течение завтрашнего дня. Прошлая ночь была тяжелой, и Ярослав собрался немного поспать… Но прежде вспомнил о фотографии, хранившейся в нагрудном кармане, и решил предъявить ее напарнику.
— Он! — ни секунды не сомневался академик.
Мыльников почивать не хотел категорически и поэтому отправился «инспектировать» окружающую аэродром местность. А Ярослав остался в отведенной для них обоих комнатушке, где быстро задремал. Чего он не видел в этой чертовой глуши? Хватит, насмотрелся — срочную проходил за Полярным кругом…
Однако выспаться как следует ему не удалось.
По одной простой причине — уже через четверть часа кто-то настойчиво и очень громко постучал в заботливо разрисованное русским Дедом Морозом окно.
Разведчик бросился к двери и толкнул ее вперед. Не открывается…
Заперто?
Нет! Просто по причине частых и мощных снегопадов все двери здесь открываются исключительно внутрь помещения.
Вспомнил?
У порога перетаптывался с ноги на ногу Дмитрий Юрьевич.
— Там!.. Точно он!.. — несвязно пробормотал он, тыча пальцем в сторону летного поля.
— Кто? — спросил Плечов, пытаясь попасть ногами в полученные по приезде летные унты.
— Пчоловский! Я узнал его…
Называть ненавистную фамилию второй раз не было никакой надобности.
Ибо Ярослав уже бежал в указанную сторону.
— Стой, дурачок! — кричал сзади академик. — Он сел в американский самолет и улетел!
Вот же неудача…
И не выспался и за «тезкой» не уследил!
— Скажите, Дмитрий Юрьевич, вы, часом, не ошиблись? — уже на обратном пути раздраженно спросил Плечов.
— Нет! Я его еще вот таким помню, — академик начал опускать правую руку медленно вниз и таким образом добрался практически до колена. — Вовремя ты показал мне фото, освежил, так сказать, память…
Глава 3
Летом 1938 года Объединенный совет армии и флота Соединенных Штатов Америки пришел к выводу, что стране необходим новый тяжелый четырехмоторный бомбардировщик с дальностью полета большей, чем у недавно принятого на вооружение «Боинга-Б-17» «Флайинг фортресс» («Летающая крепость»). В начале 1939 года начальник штаба Авиационного командования генерал Эрнолд обратился с соответствующей идеей к фирме Консолидейтед Эйркрафт Корпорейшн (английская аббревиатура — САС), штаб-квартира которой располагалась в Сан-Диего.
Предложение Эрнолда в «САС» приняли «на ура», и главный конструктор корпорации Дэвид Девис, по праву считавшийся лучшим в мире специалистом по тяжелым авиационным машинам для военно-воздушных сил, немедленно взялся за работу.
Уже 27 февраля 1940 года, за месяц до официально объявленной даты испытаний, майор Умстид и капитан Хармон совершили первый полет на новом самолете.
Несмотря на выявленные в ходе испытаний конструктивные недостатки (отказы гидросистемы выпуска шасси, сильная тряска при заходе на посадку и другие), САС вскоре получила полноценный контракт на строительство 175 бомбардировщиков, которым присвоили индекс «LВ-30» (на всю партию уже был заключен контракт с правительством Франции).
После ряда доработок машина получила новое обозначение ХВ-24В. Испытания второго экземпляра с серийным номером «39—680» успешно завершились 13 августа 1940 года.
Но…
К тому времени Франция уже потеряла свою независимость. И заказ переоформили на союзную Великобританию. В декабре 1940‐го она получила первые шесть LВ-30А, в дальнейшем использовавшиеся в основном для переброски военных грузов в Канаду и обратно.