Сергей Бортников – Секретный сотрудник (страница 19)
И оно начало выискивать «вредителей»!
Первыми (уже 31 марта 1937 года!), попали под раздачу ответственные за подготовку и проведение опроса начальник Бюро переписи населения ЦУНХУ СССР Олимпий Аристархович Квиткин, начальник Сектора населения Михаил Вениаминович Курман, заместитель начальника Бюро переписи населения Лазарь Соломонович Брандгендлер (для простоты он часто пользовался сокращённой версией фамилии – Бранд).
Сам И. А. Краваль был арестован 31 мая 1937 года и впоследствии расстрелян.
Коснулись репрессии и центрального аппарата НКВД.
Ещё 29 января 1937 года бывший нарком Ягода (на самом деле Енох Гершевич Иегуда), первым получивший звание генерального комиссара госбезопасности, был отправлен в запас и переведён на работу в Наркомсвязь, а 3 апреля и вовсе арестован. Приблизительно в то же время (плюс-минус пару дней) взяли его заместителя Якова Самуиловича Соринсона, больше известного под фамилией Агранов, начальника 1-го отдела (охрана) ГУГБ НКВД Карла Викторовича Паукера, заместителей начальника Оперативного отдела ГУГБ НКВД СССР старших майоров Бориса Яковлевича Гулько и Захара Ильича Воловича.
Комиссар 3-го ранга Владимир Михайлович Курский застрелился, капитан Леонид Исаакович Черток покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна 7-го этажа…
В народе поговаривали, что эта череда арестов и смертей тоже как-то связана с прошедшей переписью. Другие объясняли её раскрытием подготовки еврейского заговора против дорогого вождя.
Но так это или нет, достоверно не известно…
Да, кстати, у Ягоды изъяли: денег советских – 22 997 рублей 59 копеек, в том числе сберегательную книжку на 6180 рублей 59 копеек; вина разных марок – 1229 бутылок (в большинстве своём – марочные, достойной выдержки – 1897, 1900 и 1902 годов производства); коллекцию порнографических снимков из 3904 штук; порнографических фильмов – 11; сигарет заграничных (в основном египетских и турецких) – 11 075 штук (и ведь кто-то же всё это считал!); чулок шёлковых и фильдеперсовых заграничных – 130 пар; револьверов разных – 19, коллекцию курительных трубок и мундштуков (из слоновой кости, янтаря и другого ценного сырья), состоящую из 165 экземпляров; антикварных изделий разных – 270; роялей, пианино – 3; одну пишущую машинку; чемоданов заграничных и сундуков – 24 и вдобавок… резиновый половой член!
Всё это неисчислимое добро благополучно перекочевало в руки преемника Ягоды, вступившего в должность несколькими месяцами ранее Николая Ивановича Ежова…
В этот тревожный период Ярослав многократно дискутировал со своим земляком Фролушкиным.
И один – последний – раз с Бокием…
Но сначала была условленная встреча с Пчеловым.
Заходить в комнату тот почему-то не стал.
Постучал в двери и попросил выйти на улицу, где продолжил гнуть свою линию, пытаясь уличить студента в связях с Конторой.
Но Плечов снова не поддался…
Очередная встреча с комиссаром, состоявшаяся 3 февраля, тоже дала немало пищи для размышлений.
Но обо всём по порядку.
29 января Плечов решил проинформировать куратора о содержании последней беседы с Фролушкиным и странном поведении своего бывшего сослуживца. На обычном листе из школьной тетрадки написал донесение и пошёл в Тайницкий сад (после того как Глеб Иванович оборудовал в старой яблоне тайник, наведываться туда в строго обозначенные сроки стало вовсе не обязательно).
Провернул ключ в скважине и сразу обнаружил коротенькую записку: «В условленное время на прежнем месте».
После чего прождал ещё четыре дня.
И вот он снова привычно устроился на явочной скамье. Минута, другая… Пять, десять…
Вдоль аллейки – шастают толпы незнакомых людей.
Изысканные наряды, благородные лица. По всему видать – творческая интеллигенция. Но вот один из них отстал от общей группы и молча ткнул ему тростью в колено.
Так и есть – Бокий.
Ярослав на всякий случай в мыслях досчитал до тридцати, осмотрелся и неспешно побрёл в глубь сквера.
Глеб Иванович стоял за широким стволом исторического дерева и мял в руках его депешу.
– Да, странные дела творятся в нашем государстве… Извращенцы и националистические мерзавцы, а часто эта легко воспламеняющаяся смесь умещается в одном флаконе, снова рвутся к власти. Так уже было в далёком семнадцатом году. Залили, сволочи, Россию кровью, чтобы удовлетворить свои амбиции…
Чего-чего, а столь откровенной антисоветчины студент явно не ожидал!
– Нельзя так. Все люди – братья, – несмело возразил.
После чего комиссар взглянул на него, как на умалишённого:
– «Вы, Шариков, чепуху говорите. Причём безапелляционно и уверенно».
Плечов знал, откуда эта цитата. Изданная в Риге повесть «Собачье сердце», написанная неким Михаилом Булгаковым, пьесы которого шли во многих московских театрах, пользовалась среди студентов МИФЛИ популярностью – вот и сейчас она гуляла по рукам в их общежитии.
Но виду не подал.
– Это почему же? – спросил, скорчив глупую гримасу: пусть лучше Бокий считает его недоумком, чем почитателем запрещённой самиздатовской продукции!
– Я эту шайку-лейку хорошо знаю, – не успокаивался комиссар.
– Зачем вы рассказываете мне об этом?
– Чтобы знал, кто нами пытается править. И не только нами – всем миром! Придёт пора, я такой компромат из чёрной папки вытащу – не один примазавшийся к рабоче-крестьянской власти жулик ответит!
– Думаете, это поможет?
– Вряд ли. Маховик запущен… Но я буду сопротивляться.
– Давайте сменим тему – тошнит уже! Столько грязи за несколько секунд на меня ещё никто не выливал.
– Давай… Хорошо хоть твой профессор не той породы оказался. Говоришь, правильный мужик?
– Ага!
– Вот что я тебе скажу по секрету, Слава… В каждой спецслужбе, в том числе и нашей, имеются подразделения, специализирующиеся на вербовке извращенцев. Ещё царская разведка весьма преуспела на этом «благородном» поприще. Полковник Альфред Рёдль, может, слыхал?
– Нет, не слыхал, товарищ комиссар!
– Начальник агентурного отделения разведывательного бюро Генерального штаба вооружённых сил всей Австро-Венгерской империи…
– Ого! Серьёзный дядечка!
– Ему подсунули молодого улана – он и рад стараться. Все секреты выболтал! Ах, если бы в Генштабе российской императорской армии тогда вняли его совету и начали войну первыми – не было б тогда ни разрушительной Великой войны, ни революции, ни кровавой гражданской розни!
– Что это вы такое запели, Глеб Иванович?
– В конце жизни многое видится по-иному.
– Так говорите, будто вам за девяносто…
– Неважно сколько тебе лет, важно, сколько ещё жить осталось!
– И сколько же?
– Счёт пошёл на месяцы, может быть, даже на дни! Жаль, конечно… Супруга молодая, дочурке ещё и полгода не исполнилось29 – вот оно счастье, живи и радуйся. Хоть бы до её первого дня рождения дотянуть! Но не дадут, сволочи, нутром чую…
– Чего так пессимистично?
– Это не пессимизм, мой юный друг, это реальная аналитика, ты ведь будущий философ – разницу знаешь. Всех старых большевиков уже арестовали. Против меня тоже плетут нити интриг. Но я не даюсь. Пока.
– Держитесь, дорогой Глеб Иванович. Как же без вас?
– Легко! Ты сам хоть не высовывайся. Придут – хорошо, не придут – ещё лучше. Задачу найти апостолов поставили на самом верху. Пока ты задействован в операции по её выполнению – тебе ничего не грозит.
– Уверены?
– Ещё как… Кое у кого из наших «манечка»30 – украсить ими один из залов Кремля. Хотя, чужая душа – потёмки… Может, хотят установить фигурки ещё где-нибудь? И срубить рядышком деревянную церковку – чтоб недалеко ходить, когда наступит время замаливать грехи! Ладно… Мне пора… Да… Насчёт твоего «второго сапога», я имею в виду Пчелова… Будь крайне осторожен. И ни при каких обстоятельствах не поддавайся на провокации – он работает ещё на кого-то, а на кого – мы пока не установили.
– Постарайтесь сделать это быстрее, чтоб я знал, как с ним себя вести.
– Так, как и до этого. При любых расспросах – ничего не знаю, ни с кем не связан, никому не стучу. Понятно?
Комиссар посмотрел на агента с какой-то невероятной тоской-печалью-грустью в беспросветно тёмных глазах и протянул для прощания руку, чего никогда ранее не делал, видимо, из опасения заразить туберкулёзом, которым он страдал ещё с царских времён.
– Так точно! – слабо улыбнулся Плечов, бережно пожимая её.
В первый и последний раз.