Сергей Бортников – Агент вождя (страница 10)

Всем ведь уже ясно, что наркома похитили коварные враги, уведя его в неизвестном направлении через так и оставшийся незапертым подземный ход.

А раз так, то теперь им точно не сносить головы…

Когда из подземелья послышались шаги, оба решили занять «круговую оборону». Но из открытого люка показалась сначала рука с зажжённым фонарём, а затем и форменная фуражка с васильковой тульёй, и парни наконец-то смогли вздохнуть с облегчением.

— Товарищ нарком, родненький, где вы так долго пропадали? — восторженно протарахтел Балабанов, пользуясь правом старшего по званию.

— Где, где… В общем, люди взрослые, сами знаете в каком месте.

— Печально, но ключ мы так и не нашли…

— А дверь как открыли?

— Я стрелял из карабина, целый магазин патронов израсходовал, а Козырев, как проклятый, безостановочно махал пудовой кувалдой… Так, общими усилиями, и достигли цели.

— Теперь сообща новый замок покупать будете.

— Но, товарищ нарком…

— Да шучу я. Шучу. Настоятеля так и не нашли?

— Никак нет! — точно цитируя одно из самых распространённых требований устава, бодро отрапортовал Козырев. — Правда, какой-то тип в рясе, длинный, тощий, по пути мне всё-таки попался. Точнее, он сам на меня налетел, чуть с ног не сбил — так спешил куда-то. Я его припугнул, на всякий случай, мол, гони ключи от часовни, гадина поповская, а он: «Моя по-русски не понимайт»…

— Описать его можешь? — загорелся Плечов.

— Кого?

— Ох, и туп же ты, братец…

— Попа?

— А ты ещё с кем-то встречался?

— Сказал же: высокий, худой, как наша родная черноморская тюлька, чё ещё?

— Глаза какие?

— Вредные! Колючие!

— Волосы, уши?

— Так сразу не разобрать… Мы же всего несколько секунд с ним общались.

— А потом?

— Потом он махнул рукой и побёг далее…

— Узнаешь его при встрече?

— Несомненно!

— Опять ты за своё?

— Так точно!

— Ладно. Свободны! — Лаврентий Фомич взял бразды правления в свои руки. — Ждите нас у входа в костёл. Да… Ещё… Балабанов!

— Я!

— Ближе к вечеру всю эту шушеру поповскую соберёшь в одном месте — и доложишь. Как только освобожусь, побеседую с ними по душам…

— Ну что будем делать, товарищи? — поинтересовался Цанава, нервно переводя взгляд с одного учёного на другого.

— Обедать. Кушать хочется невыносимо, — чистосердечно признался Фёдор Алексеевич.

— Угу-гу, — нечленораздельно согласился с мнением профессора его юродивый отпрыск.

— Могу предложить только скупой казенный харч. Хлеб. Тушёнка.

— Мы люди избалованные. Нам первое-второе подавай. Причём — ежедневно.

— Боюсь, что наш родной советский общепит в эту глушь ещё не добрался.

— Печально. Но когда-то здесь были два-три неплохих польских ресторанчика. Пойдём, поищем?

— Не возражаю. Кто угощает?

— Я. Как-никак Несвиж — моя родина, выходит, вы у меня в гостях.

— Это уже по-нашему, по-кавказски!

— И по-белорусски тоже! — заверил Ярослав.

— Выходит, законы гостеприимства одинаковы для всех народов?

— Скажу так: они не имеют национальности.

— Браво-браво! Прекрасно сказано, — шутливо поаплодировал нарком.

— Спасибо на добром слове.

— Пожалуйста… А сейчас — построились… Тьфу ты, чёрт… Вперёд, товарищи!

Начали конечно же с борща.

Свекольник был потрясающим — настолько вкусным, что каждый из компании управился со своей порцией за считанные минуты. Быстрее всех — Павлик, похоже, что в костёле его совсем не кормили. Или кормили очень плохо.

Пока ждали второе — завязали разговор про житьё-бытьё, скоро переросший в монолог или, если хотите, исповедь профессора:

— Семья наша была, может, и не самой богатой, но одной из наиболее образованных во всей Белоруссии — это точно. Отец преподавал в первой белорусской гимназии, которая, между прочим, открылась на сто лет раньше российской… И тут его за какие-то грехи перевели из Минска в Несвиж — по одним данным просто выслали за революционную деятельность, по другим — откомандировали поднимать упомянутое выше учебное заведение. Здесь он и познакомился с моей мамой — лучшей выпускницей знаменитой местной балетной школы… Да-да, не улыбайтесь — была в Несвиже и такая! А в 1880 году у них родился первенец. То есть я. Назвали меня в честь деда — Фёдором. Второй ребёнок — Василий — появился на свет через три года, но долго не прожил — умер, когда мне не исполнилось и шести лет. Я его помню плохо, но старшие соседские ребятишки шептались, что у него было не всё в порядке с головой. Может, поэтому родители больше не рисковали заводить детей…

Васькина смерть больно ударила по моей неустойчивой ещё психике, что, видимо, и сказалось значительно позже, когда у нас родился сын. Степан. Имя Павел ему дали в монастыре, на другое он уже не отзывается… Со своей будущей женой я, кстати, познакомился в этом самом ресторанчике, когда прибыл на каникулы из Виленского университета — Настя в нём прислуживала. Вот такая моя история… Ну, беритесь за вилки, дорогие друзья, а то вареники стынут!

— Надеюсь, вы прибыли сюда не только для того, чтобы пробудить светлые юношеские воспоминания? — покосился на профессора Цанава, поблескивая хитрыми чёрными глазами.

— Нет конечно… Что, сынок, откроем тайну товарищу наркому?

— От нашей организации не должно быть тайн ни у одного гражданина Страны Советов! Ни у рядового пролетария, ни у всемирно известного философа. Ясно?

— Так точно! — откликнулся профессор Фролушкин, и в самых потаённых мыслях не ожидавший от самого себя подобной прыти.

— А хотите, я угадаю, что вас привлекло сюда, а?

— Попробуйте, — с любопытством воззрился на наркома Плечов. — С трёх раз.

— Мне и одного хватит… Вас интересуют золотые статуи. — Лаврентий Фомич решительно поднялся из-за стола, на котором ещё стояла неубранная посуда, и принялся ходить по ресторанной террасе. — Я прав?

— Ваша проницательность не знает предела… — удивился Фёдор Алексеевич.

— А вы знаете что…

— Знаем. И не собираемся присваивать себе то, что принадлежит всему нашему народу, — предугадал ход мыслей старшего майора Ярослав. — Апостолы будут переданы представителям советской власти, как только мы их найдём.

— Это меняет дело. К тому же не самый последний представитель этой самой народной власти сейчас находится рядом с вами, — сменил гнев на милость Цанава. — Так что за работу, товарищи учёные!

— К сожалению, нам придётся сделать небольшой перерыв — завтра рабочий день, и у нас с Ярославом очень много дел в университете…

— Вы больше ни о чём не должны беспокоиться! Повторяю: ни о чём! Правда, сейчас я, к сожалению, вынужден вас оставить и срочно выехать в Минск — сегодня в наркомате важное совещание, но уже во вторник вернусь. Все свои и ваши проблемы к этому времени улажу. И чтобы у вас тоже всё было готово.