Сергей Борисов – Понять Молдову. Записки странствующих социологов (страница 7)

Тем более, как известно, первыми уезжают молодые, здоровые, работящие, мобильные. Их отъезд ухудшает качество социальной структуры, делает ее более инерционной и менее вариативной, снижает способность развиваться, модернизироваться. Обобщенно говоря, социальная структура постепенно инвалидизируется под влиянием необратимых, не восполняемых потерь. Инвалидная социальная структура утрачивает функции полноценного воспроизводства общественной жизни.

Миграция – это не просто смена места работы и места проживания. Это смена социальной среды, культурного дизайна, правовой и политической реальности. Это перемещение человека в сферу действия иных норм социальной регуляции, иных критериев оценки успешности и/или неуспешности людей и сообществ.

Среди постсоветских государств Молдова стала одним из главных поставщиков трудовых мигрантов отчасти по причине своего географического положения, отчасти из-за высокой доли сельского населения, более других склонного к поиску лучшей доли посредством миграций.

При этом молдаване – не номадический в свой ментальной основе народ. Слоняться по свету просто из охоты к перемене мест по природе своей не склонны. Но… рыба ищет, где глубже, человек – где лучше.

Трагедия нынешнего «бессарабского исхода» не очень видна миру по двум причинам. Во-первых, Молдова невелика и ее «человекопроизводительная» способность ограничена. В абсолютных цифрах масштабы миграции из этой страны не впечатляют, особенно на фоне куда более многочисленных и более драматично подаваемых в СМИ волн вынужденных миграций из стран Азии, Африки, Латинской Америки. Во-вторых, люди уезжают из Республики Молдова не под гнетом страшных обстоятельств, они не гонимы геноцидом, репрессиями, природными катаклизмами.

Трудовые мигранты из Молдовы имеют хорошую репутацию на главных рынках труда. Они договороспособны, законопослушны, терпеливы, не агрессивны, выносливы, обучаемы, не претенциозны. Они легко овладевают языками и навыками жизни в инокультурной среде.

При этом выходцы из Молдовы не создают в других странах капсулированных сообществ, да и вообще как-то не склонны к диаспоральному способу обживания новых пространств.

Массовая трудовая миграция – сильнейший вызов для властей страны-донора человеческого ресурса, для ее политического класса и всей элиты. Да, для кого-то и когда-то она может быть решением проблем, прежде всего в случае избытка трудоспособного населения в стране. Но она может быть и созданием проблем. Как в случае с современной Молдовой.

Помимо инвалидизации социальной структуры общества, миграции современного типа дают деструктивные последствия и для политического развития страны-донора рабочей силы. Возможность уехать из своей страны для лучшего устройства собственной жизни ослабляет для многих граждан, особенно экономически активного и политически деятельного возраста, мотивацию политического и гражданского участия. Зачем прикладывать усилия к тому, чтобы что-то изменить к лучшему в своей стране, если можно без особенных трудностей найти более комфортную страну для жизни и работы? В результате из местной политической жизни уходит энергетика гражданского общества, в том числе протестная.

(Наблюдая за тем, как миграционные процессы изменяют жизнь Молдовы, начинаешь задумываться вот над чем. Возможно, пора вводить новый показатель для характеристики демографического состояния современных стран. Этот показатель отражал бы в статистических и в социологических данных реальную миграционную ситуацию, когда население расслаивается на несколько фракций по типу присутствия в стране: (1) одни живут как раньше; (2) другие, не меняя место основной «дислокации», зарабатывают на жизнь отхожим промыслом в других странах; (3) третьи начинают жить «на два дома», уже не зная точно, какой из них основной; (4) а четвертые уже приняли решение в пользу смены страны проживания и превращаются – как правило, постепенно, шаг за шагом – из мигрантов в эмигрантов.

Опыт нынешнего «великого бессарабского исхода» ясно показывает драматизм и неоднозначность миграционной практики в страновом разрезе. Кстати, предлагаемый подход к фиксации фаз «миграционного ухода» мог бы помочь определить, наконец, какова же реальная численность населения сегодняшней РМ. Сейчас экспертные оценки гуляют в широком диапазоне от двух до трех с половиной миллионов, что, собственно, отражает то переходное состояние «полуэмиграции», в котором находятся многие граждане Молдовы. И, между прочим, это касается не только Молдовы.)

Этническая ситуация

Государствообразующий этнос в Республике Молдова – молдаване. Согласно переписи 2014 года, именно такой вариант ответа на вопрос о своей национальности добровольно выбрали 75,1% жителей страны. Еще 7,0% определили свою этничность как румын. В реальности это люди одной национальности, но по-разному ее, эту национальность, называющие. Поэтому допустимо сказать, что титульный этнос составляет 82,1% населения Республики Молдова.

Молдаване/румыны – народ (этнос) романской группы с достаточно сложным по составу генотипом. В советский период некоторое время продвигалась теория, согласно которой молдаване – это славянский народ. Промоутерами этой теории были некоторые историки и этнографы как в самой Молдове, так и за ее пределами. Мне не удалось обнаружить доказательств того, что теория славянского происхождения современных молдаван сознательно использовалась советской властью как инструмент национальной дискриминации и национального унижения молдаван. Здесь явно решались другие задачи: политические и идеологические. Видимо, по этой причине какое-то время оппоненты «славянской» гипотезы оценивались как диссиденты. Отголоски той, уже давней, полемики нет-нет да и прозвучат иногда в среде молдавских интеллектуалов и политиков, хотя, казалось бы, ее актуальность давно должна была выветриться.

Основными национальными меньшинствами в Молдове являются украинцы, гагаузы, русские и болгары. Подробнее эта тема раскрывается в главе «Три трудных вопроса», в параграфе «Гагаузский вопрос».

Интересная деталь: Бессарабия вступала в ХХ век более разнообразным полиэтническим сообществом, нежели спустя сто лет, в век ХХI. Прежде здесь жили – в немалых количествах – украинцы, русские, немцы, поляки, евреи, гагаузы, болгары, цыгане. В течение ХХ века национальный состав региона упростился, обеднел.

Немцы и поляки были – при разных обстоятельствах – депортированы. Еврейское население претерпело трагические события времен Второй мировой войны, а те, кто выжил, и их дети с 1970-х годов активно разъезжались по свету. Доля украинцев в ходе конституирования Молдавской ССР уменьшилась после передачи в состав Украинской ССР северной (Буковина) и южной (Причерноморье) оконечностей, но пополнилась за счет присоединения Приднестровья. Русские (и те, кого ими называют за пределами сердцевинной России) пополняли Молдову в годы советской власти, но убывают начиная с 1991 года. Цыгане… ну это особая тема в Бессарабии, даже не знаем, надо ли ее вообще трогать, и, если трогать, то как…

Лингвистическая ситуация в современной Молдове способна сбить с толку кого угодно. На первый взгляд ничего необычного в ней нет. Есть титульный этнос – есть его язык. Есть национальные меньшинства – есть их родные языки.

Молдова всегда жила на перекрестке языков, ее жители привычны к многоязычию и иноязычию. Другими языками здесь овладевают легко, без внутреннего сопротивления.

Язык, на котором они говорят, относится к языкам романской группы. Его иногда называют «вульгарная латынь». В этом языке немало славянизмов – польских, украинских, русских – что неудивительно, учитывая многовековое соседство с этими народами. Встречаются в языке и тюркские отголоски долгого пребывания Бессарабии в составе Османской империи.

Вроде как везде. Но нет, в Молдове не так. Много лет в этой стране не утихает странная на посторонний взгляд, но совершенно нешуточная лингвистическая война вокруг того, как следует называть язык, родной для представителей государствообразующего этноса.

Дело в том, что некоторые представители политических, культурных и интеллектуальных элит Молдовы давно настаивают на том, что родной язык титульного этнического большинства страны – это не молдавский, а румынский. Более того, под их давлением Конституционный суд РМ в 2013 году принял решение, согласно которому государственным языком Молдовы является не молдавский, а именно румынский.

Такая позиция имеет поддержку со стороны Румынии (насколько нам известно, трудно однозначно считать ее официальной государственной позицией, но есть достаточно свидетельств того, что румынский политикум в целом разделяет ее).

Со стороны вся эта история выглядит странно, хотя бы потому, что язык есть реальность, не подлежащая оформлению в качестве чьей-либо собственности: он не может принадлежать лицу, сообществу, народу или государству, вообще никому. У языков не бывает автора (искусственные языки к нашей теме отношения не имеют). Поэтому претензии государственных инстанций Румынии управлять практикой употребления того языка, который указан как государственный язык в самой Румынии, но который более половины жителей Республики Молдова называют молдавским, не имеют никакой правовой основы. Ни у кого нет копирайта на язык, никто никому не должен платить роялти за его использование.