Сергей Борисов – Понять Молдову. Записки странствующих социологов (страница 4)

Как известно, в основу сетки внутренних границ в СССР был положен этнический принцип, согласно которому традиционные (или принятые за таковые) ареалы обитания этнических сообществ, как правило, становились одной из форм национально-территориальной организации: союзная республика, автономная республика, национальная область, национальный округ, национальный район. Но на практике от этого принципа то и дело отступали. И не только там, где в силу микстовой, «чересполосной» полиэтничности было невозможно разграничить этнические ареалы. В территорию союзных республик порой включались вполне исторически маркированные инонациональные пространства, кстати, по не всегда понятным ныне причинам.

После довольно долгой практики энергичных, порой волюнтаристских манипуляций с границами неудивительно, что государственные границы Молдавской ССР, впоследствии унаследованные суверенной Республикой Молдова, оказались, осторожно говоря, небесспорными. Прорисовывая контуры МССР, советская власть отрезала от исторической Бессарабии часть территории на юге и часть – на севере, но расширила ее с востока за счет симметрично расположенных территорий левого берега Днестра. С 1924 года это была Молдавская автономная ССР в составе союзной Украинской ССР. То есть был как бы произведен территориальный размен между вновь образованной МССР и УССР, пополнившейся частью Буковины и Буджака.

Между тем вопрос о границах жизненно важен еще и потому, что без четких, ощущаемых умом и сердцем, признаваемых внутри и вовне границ не формируется достаточно ясно центр. Как известно, этот вопрос основательно осмыслил в ХХ веке Стэн Роккан. Согласно его теории, социально-пространственные сообщества организуются по принципу «центр – периферия». Именно ось «центр – периферия» выполняет функцию позвоночника в их скелете, оптимизирует структурирование ресурсов: природных и социальных, предметных и духовных.

Тяжело строить дееспособное, понятно центрированное государство в стране с неясными, неуверенными, спорными границами. Неопределенность в вопросе, где кончается «наше» и начинается не «наше», всё время размывает понимание этого самого «нашего»: что же оно такое, это «наше»? В каких пределах живёт наша историческая память, наши боги и наши герои, наши могилы и наши святыни, наши соотечественники, наша гордость и наша боль, наши интересы и наша выгода?

Пространственная размытость опосредованно мешает даже самоопределению внутри потока исторического времени. Историческая память требует фокусировки, а его фокусировка есть ориентация в том числе в пространственных обстоятельствах. Но, если эти обстоятельства «плывут», на что опереться историческому самосознанию странового и государственного сообщества?

А ведь мы говорим не только о границах географических. Для полноценного существования и развития исторического самосознания, страновой и государственной идентичности, для поддержания «в рабочем состоянии» набора собственных архетипов и паттернов нужны границы и психологические, и ментальные, и символические.

Их несовпадение и/или размытость, призрачность хронически невротизирует общественное сознание страны Молдова, прежде всего интеллектуальную и политическую элиту – как ее молдавский, так и немолдавский сегменты. Трем основным неврозам, препятствующим строительству доброкачественного современного государства Республика Молдова, будет посвящена специальная глава. Они называются «румынский вопрос», «приднестровский вопрос» и «гагаузский вопрос». Но это – впереди.

Последняя сельская держава Европы

Румынский поэт Лучиан Блага подарил миру строчку, ставшую невероятно популярной не только в самой Румынии, но и в Молдове. Veșnicia s-a născut la sat! – «В нашей деревне родилась вечность». Впервые мы услышали ее от Мош Бэтрына4 – в ходе захватывающего разговора (при активном участии пары бутылок чудесного каберне) о роли крестьянского, деревенского начала в жизни и культуре Молдовы.

Согласно официальным данным, Республика Молдова – единственная страна в Европе, где количество сельского населения превышает количество городского. По государственной переписи населения 2014 года в городах были переписаны 995 227 человек, в сельской местности – 1 918 054. Таким образом, соотношение городского и сельского населения в стране составляет 34,2% на 65,8%, проще говоря, на одного горожанина в Молдове приходится два селянина.

Благодаря плодородию почв в молдавских сёлах уживается по несколько тысяч жителей; в большинстве стран такова численность городов. Но в Молдове это настоящая сельская, крестьянская, аграрная социальная стихия. Любой эксперт в области социологии, культурологи, этнологии, других социальных наук знает, насколько значимы различия между селянами и горожанами. Это, по сути, два мира – не только с разным хозяйственным и социальным укладом, но и с разным миропониманием, разными системами ценностей. У людей из этих миров разные вкусы и привычки, их жизнь следует разным ритмам и циклам.

Урбанизация – один из главных социальных процессов эпохи перехода к модерну – приводит к революционным изменениям в любом из обществ: западном и восточном, крупном и компактном, демократическим и авторитарном. В Молдове в силу ряда причин урбанизация протекала своеобразно и привела к не вполне стандартным результатам. Эта особенность «страны Молдова» сполна проявилось в ходе комплексного социологического исследования, которое в 2011 году мы проводили в Кишиневе вместе с замечательными местными коллегами. То исследование породило некоторые неожиданные выводы, касающиеся характеристик урбанистического сообщества молдавской столицы, города №1 в стране.

Будет к месту привести несколько выдержек из отчета о том исследовании, не потерявшем актуальность и теперь:

«Кишинев по формальным признакам – крупный, столичный город, но с неявно выраженной урбанистичностью и проявляющий типические черты мегаполиса индустриальной эпохи как бы с многочисленными оговорками и поправками. Это обусловлено не внешним обликом, не «телесностью» и не институциональным строением города, а характеристиками его населения, которые ясно проявились в результатах наших тогдашних исследований.

Главная системообразующая черта нынешнего городского сообщества – это отсутствие сколь-нибудь многочисленного и консолидированного ядра коренных горожан. Сегодняшнее население Кишинева – это в своем большинстве горожане первого и второго поколения. Было интересно обнаружить, что 2/3 респондентов, отобранных для исследования по случайной выборке, стали кишиневцами через два жизненных сценария: или будучи направлены сюда на работу из других регионов СССР и натурализовавшись здесь; или в результате внутримолдавской миграции из сельской местности. В первом случае город пополнялся в основном русскими и украинцами. Во втором случае это, как правило, были и есть этнические молдаване».

«После 1991 года перемещение сельского населения Молдовы в столицу усилилось, особенно через такой социальный лифт, как получение молодежью из провинции профессионального образования в крупном городе, последующее трудоустройство и социализация в нем». Понятно, что эта новая, исторически уже не обязательная волна перемещения селян в город означала и усиление этнизации столицы, поскольку состав городского сообщества пополняли, в основном, молдаване.

«Конечно, перемещение селян в города – процесс повсеместный и естественный. И везде он проходил и проходит небезболезненно. Прежде всего это проблема появления в городах масс населения, плохо адаптированных к городскому образу жизни, городским нравам, жизненным принципам и ценностям, в силу чего зачастую склонных к маргинальности, социальному аутсайдерству, девиантным формам поведения.

Однако в Кишиневе ситуация приобрела особые масштабы: во-первых, из-за того, что процесс миграции стал с начала 1990-х годов совсем уж неуправляемым; во-вторых, из-за того, что в силу особенностей поселенческой структуры Молдавии новыми жителями столицы становятся почти исключительно сельские жители, а, например, не частично урбанизированные граждане из городов поменьше. В результате современный Кишинев оказался населен по преимуществу людьми, воспитанными на ценностях и нормах сельских сообществ. Эти ценности и нормы сами по себе не хуже и не лучше урбанистских, но следование им в городских условиях часто приводит к иным последствиям, нежели в породившей их аграрно-деревенской среде».

«Однако – и в этом, кажется, заключается главное своеобразие Кишинева как городского сообщества – носители норм и ценностей сельской субкультуры, а также соответствующего им жизненного стиля не слишком стремятся адаптироваться к урбанистским требованиям и обыкновениям. То есть, здесь они не поступают так, как это делают обычно в разных странах горожане первого поколения, стремящиеся как можно скорее стать «настоящими» городскими жителями или, по крайней мере, выглядеть таковыми.

В Кишиневе, скорее, вчерашние селяне сами успешно навязывают городу свои нормы, ценности и принципы, свой стиль жизни. Быть выходцем из деревни – это в молдавской столице совершенно не зазорно и не унизительно, это не влияет негативно на престиж и социальный статус человека, на его карьерные перспективы. Более того, сохранение прочных связей со своей родственно-деревенской средой, укорененность в ней – значимый и, безусловно, положительный маркер доброкачественной социализации городского жителя. Причем социокультурное значение этого маркера весомо подкрепляется хозяйственно-экономической составляющей: благосостояние большинства горожан, прежде всего этнических молдаван, поддерживается на приемлемом уровне во многом благодаря их сохраняющейся включенности в аграрно-производственные и имущественно-распределительные процессы на своей малой родине».