Сергей Борисов – Полымя (страница 19)
С таким жизненным подходом спиться – запросто, но горьким пьяницей Тютелин все же не стал. Лишь закалился. И потому гармонии в Покровском как не было, так и не стало: богачи не объявились, пропойца тоже, один дурачок в наличии.
-–
– Вот что, – сказал Егоров, взглянув на поникшего, зажавшего меж коленей ладони Славку. – Пойдем-ка отсюда, друг сердешный, нечего здесь делать.
– А я уже все сделал.
Участковый поднял голову. Да уж… Ничего не осталось от погоста. У деревни сейчас новое кладбище, а здесь вскоре после войны хоронить перестали. Завалились кресты, попадали оградки, все заросло репейником и лопухами, а по краям борщевик поднялся, будь он проклят. На всем погосте две-три могилы в приличном состоянии, это тех, чьи дети-внуки-правнуки до сих пор в Покровском живут, они и присматривают. И еще один холмик ухожен, ради него сюда Колычев и ходит.
Егоров встал.
– Ты, Слава, завтра с утра ко мне. Будем твой косяк исправлять.
– Хорошо.
Колычев тоже выпрямился, вот же детина вымахал!
– Пойдем.
– Я сейчас, дядя Игорь, мне только цветы поправить.
Перед могилой Славка опустился на колени и поклонился до земли – буквально, коснувшись лбом примятой травы. Поправил букетик полевых цветов – тот лежал вдоль, а он его положил поперек, наверное, так ему казалось красивее.
На изъеденной временем каменной доске значилось: «Антонина Березовая. 1918-1945». Буквы были недавно подправлены золотистой краской.
Егоров поправил фуражку.
– Догоняй.
Дойдя до дороги, Игорь Григорьевич остановился. Колычев все не появлялся и вдруг возник на ступенях крыльца, под аркой разрушенных ворот, как в рамке, как в раме.
* * *
На ужин была рыба. Дешево и сердито – сам поймал, Даша приготовила.
С кружкой чая Крапивнин отправился на берег. Проходя по двору, свободной рукой коснулся крыла свежевымытой «шохи». Поработала – отдохни. До завтра.
За спиной хлопнула дверь.
– Картошки принеси!
– Принесу.
Но это потом, и Даша знает, что потом, да ей и не надо, чтобы сию секунду.
Мимо мастерской, погреба и сарая, обогнув теплицу, он вышел на берег. Здесь было его место, то есть его любимое место. Скамейка, сколоченная отцом. Земля ему пухом… Все просто: два столбика, две дюймовых доски и одна под наклоном – спинка. Конечно, с его умением можно было бы сконстралить что-нибудь эдакое, да с резьбой, и лаком поверху, да под крышей. Но ему дорога эта, какая есть, и потому, что отец делал, и потому, что на этих досках его заднице каждая щербинка знакома. Так что пусть все остается как есть: и доски, и щели, и щербинки.
Крапивнин сел. Отхлебнул чаю. Озеро лежало перед ним умиротворенное, готовое принять последние лучи падающего за дальний лес солнца.
– Привет, Петрович.
Крапивнин махнул соседу, появившемуся за забором и тут же исчезнувшему. Все в суете… Отдыхающим нравится, когда вылизано. Подъедут – шашлыки будут жарить, дымком искушать. Ну и пусть, лишь бы не орали. И ладно, когда песни хором, вскладчину, не в строй и невпопад, но случалось, отношения начинали выяснять – с визгом, криком, матом. Как-то ему даже пришлось вмешаться, когда разборки до кулаков дошли. Припугнул, утихомирил. Но без злости, с пониманием. С виду-то приличные люди, но дорвались – и распоясались, раздухарились. Будто специально для этого сюда приехали – чтобы берега потерять и рамсы попутать. Может, так оно и есть, для того прикатили – клапана сорвать. Стравят пар, и наутро будут тихие, вежливые, заберутся в лодку и поедут с заплывшими рожами удочками у камышей мелькать. А ввечеру опять накатят, словно готовясь к тому, что их назавтра ждет, к возвращению в город, в будни.
– Как? Не надумал?
– Не-а.
Сосед вряд ли услышал – снова пропал. А ответ у него все тот же: не будет он из своего дома гостиницу делать. Соседу – что? Он с женой к теще отваливает, оставляет свои хоромы приезжим в полное распоряжение. Ключи – в зубы, и отдыхайте на здоровье, мясцо жарьте, мангал имеется, и рыбку, коли поймаете, а как уезжать соберетесь, то звякните, подскочу, получу остаток денежек за постой, без аванса я не согласный.
На их улице Хорошкова многие пускали отдыхающих, да, пожалуй, большинство. Потому что место удачное – подворья вдоль берега рассыпаны, прямой выход к воде. Так что спрос есть, вот народ и пользуется, для многих это единственный доход. А он… Пока «шоха» на ходу, они как-то выкручиваются. Последний год даже полегче стало, потому что доча в Твери пристроилась, сама себя содержит, в какой-то конторе на телефоне сидит, всякую дребедень людям в уши льет, рекламщица. Хотя не только в «шохе» дело. Им с Дашей и уехать-то некуда, нет у него тещи поблизости, родня жены по дальним деревням разбросана. И свое подворье с кем-то делить – нет, не готов он, чтобы чужие люди на его земле вдруг главными стали, а так и будет: кто платит, тот и музыку заказывает. И гостевой дом придется строить, а где? Сарай снести – мало. Если только мастерскую… Нет, не готов он!
Крапивнин выругался сквозь зубы. Да и как не выругаться, когда сплошные тупики вокруг, засады. А надеяться на что? На Божью помощь? Будет день, будет и пища, так? И не унывать, потому что уныние – грех тяжкий. И если верно это, то что ему с того, развеселиться?
– Саша, про картошку не забудь!
Он взял кружку и даже не отхлебнул: чай остыл, только выплеснуть.
* * *
Сквозь сон Олег слышал голоса – мужской и женский. Если первый от него ничего не требовал, то второй был настырный, подкрепленный толчками в плечо. Мужской голос пробубнил что-то успокаивающее, укоризненное, и женский истончился, удалился, исчез.
Потом его тряхнуло, но уже не как прежде, а всего. Где-то внизу лязгнуло. Следом явилась первая более-менее оформившаяся мысль: «Поезд. Приехали».
Олег открыл глаза. В купе было светло. И дверь приоткрыта. Соседа не было. Как его? Алексей Николаевич. Да, точно. Воронцов.
– Выходим! Поторапливаемся! – прокатилось по коридору.
Олег приподнялся, чтобы взглянуть, что там на столике. Да ничего, то есть ничего стоящего. Корытце с розовой бахромой остатков винегрета. Стаканы. Смятые обертки. Пустые бутылки.
Что пустые, его не сильно огорчило. Поправляться не требовалось. Голова прояснялась при отсутствии какого бы то ни было неустройства в животе, тяжести в мышцах, ломоты в костях. Он вообще никогда не мучился похмельем – на зависть мужикам, с которыми ему доводилось выпивать и просыпаться под одной крышей.
Зато Ольга возмущалась: «Нашли чему завидовать! Отсутствие сдерживающего фактора, наказания за неумеренное возлияние – есть прямая дорога к алкоголизму». Вот как нахваталась по журналам! И ведь не придерешься. Только кому какое дело до этой правоты? И мужики продолжали завидовать. Особенно Димон. Когда перебирал, наутро его корежило по-черному, до тремора и сухача во рту. Правда, давно это было, и кто знает, как у него сейчас, так же или привык, пообтерся? Нынче они по разные стороны начальственного стола, а совместные гулянки случаются только два раза в год – в день рождения рекламного агентства, возглавляемого Дмитрием Юрьевичем Шепотковым, плюс новогодний корпоратив.
Дверь купе откатилась.
– Москва, – объявила проводница с видом таким непримиримым, словно он хотел навсегда остаться в вагоне и она была готова этому воспрепятствовать, вплоть до объявления военных действий.
– Две минуты… – просипел Олег.
Смотри-ка, не обошлось без последствий. Он кашлянул и повторил:
– Две минуты, милейшая, и я избавлю вас от своего общества.
Проводница тряхнула крашеной челкой и скрылась, пробормотав:
– Пьянь.
За окном кто-то что-то крикнул, должно быть, торопил. И ему пора…
Олег свесил ноги. Сел. Спал он одетым, так что путаться в штанинах не пришлось. Когда наклонился, чтобы завязать шнурки, голова закружилась, но продолжалось это лишь несколько секунд. Не страшно.
На затертом ковре, выстилавшем пол, под столиком белели две визитные карточки. Его визитки! Как они там оказались, когда выронил? Верно, хорошо за полночь, они же долго с Воронцовым базарили. А вот о чем именно, этого Олег в точности не помнил. Да обо всем! Поначалу все больше о вере, о церкви. Потом о любви и надежде, о мечтах. Потом перескочили на кино, на книги. Зацепили Украину, как же без нее? Помянули киевлянина Булгакова и по-питерски сумрачного Достоевского, а потом вообще в чересполосицу пошло. И чем дальше, тем больше говорил он, и образно так, красиво. А чтобы веса словам добавить, предъявил документальное свидетельство: нате-с, полюбопытствуйте.
Олег изловчился, изогнулся и достал визитки. На них вверху и слева было написано, где он имеет честь работать. Внизу адрес конторы и телефоны. По центру в две строки фамилия-имя-отчество. Третья строка – должность: «КРЕАТОР».
Это все Димон. Низкопоклонец перед Западом. Почему не по-нашенски? Хотя «творец» или «идейный вдохновитель» еще хуже – нелепо, а для главы агентства еще и унизительно, словно он на вторых ролях. А так Димон еще и пыжился, когда вручал ему пачку свежеотпечатанных карточек, наверное, ждал похвалы от креатора. Но одобрения от старого друга, волей судьбы ставшего подчиненным, господин Шепотков не дождался.
Олег скомкал визитки и бросил на столик, к другому мусору. Огляделся: что забыл? Хотя у него и не было ничего… Надел куртку, охлопал карманы. Ключи, портмоне, смартфон. Ага, вот. Он достал мобильник и нажал кнопку, возвращая гаджет из анабиоза, в который вчера сам же его и погрузил. Чтобы никто не дотянулся.