Сергей Борисов – Искатель, 2004 №4 (страница 2)
— Маловато, — пробурчал он, недовольный тем, что процентщик дал за перстень 600 рублей, тогда как полковник рассчитывал на 800.
— Неволить не буду, — сказал в ответ отставной капитан Попов, только что принявший заклад.
Он потянулся к шкатулке, куда только что убрал перстень, но был остановлен Беловзором:
— Ладно. Договорились.
Небрежно сунув ассигнации в карман и одарив Попова презрительным взглядом, полковник величаво удалился.
Через месяц гонору у него поубавилось. Денег не было, но и перстень терять не хотелось. Так что не оставалось иного, кроме как ехать к Попову и просить об отсрочке.
В Средне-Кисловский переулок, где в доме Шелягина проживал отставной капитан, полковник отправился не один, а с прислуживающим ему мальчиком-сиротой. Поступил он так на случай, если Попова не окажется дома. Вот мальчик ему счастливую весть — день в запасе! — и принесет. А он его в пролетке подождет, нечего ему, полковнику, попусту ноги бить.
К пролетке мальчик подбежал с перекошенным лицом. Губы его тряслись, и выпытать у него, что такого страшного-ужасного он увидел, было решительно невозможно. Пришлось Беловзору, тяжело и недовольно вздохнув, самому идти разбираться.
Дверь квартиры была открыта.
— Ох, ты! — выдохнул полковник, увидев скрюченное женское тело в луже загустевшей крови. И пованивало уже изрядно…
Беловзор прикрыл дверь и отправился на поиски частного пристава.
Час спустя прибывшие на место происшествия полицейские и следственные власти обнаружили в квартире еще один обезображенный труп. По заключению участвовавшего в осмотре врача, раны были нанесены частью тупым, частью режуще-колющим оружием. На трупе служанки Марии Нордман их было 21, на трупе ее хозяина — 24. Так и было отмечено в протоколе.
Согласно требованиям, введенным после недавней судебной реформы, в протокол были занесены и результаты исследования помещения, ставшего ареной двойного убийства.
Кровь была везде: на полу, на стенах, на простынях и подушке в спальне, на ручке двери и перилах лестницы, ведущей на второй этаж, в кабинет. Даже на одном из двух стаканов с остатками пива, даже в полоскательной чашке под краном самовара!
— Неаккуратно «работал», — бодрясь и прикрывая этим бодрячеством свою растерянность, отметил молоденький полицейский, впервые столкнувшийся со столь жестоким преступлением. — Искал что-то.
— Знамо, что, — снисходительно откликнулся стоявший у двери частный пристав, чего только на своем веку не повидавший.
Действительно, учиненный разгром, вывернутые ящики комода и стола, сброшенная на пол одежда, оброненная пятирублевая бумажка ясно свидетельствовали о мотиве преступления: убийцу интересовали деньги, кредитные билеты и драгоценности. Все это должно было быть в квартире ростовщика и ничего этого не было.
Довольно быстро выяснились день и час, когда произошло убийство.
В спальне Нордман на подоконнике стояли два пузырька с лекарством, отпущенные ей 12 января в арбатской аптеке Кронгельма. Отрывной календарь в кабинете Попова также показывал это число. А допрошенный дворник сообщил, что обычно бравшая по ведру в день служанка Попова 13 и 14 января к водовозу не выходила.
Точное время убийства — 6 часов 43 минуты — показывали заведенные, но отчего-то остановившиеся часы в кабинете. Призванные для консультации часовые мастера заявили, что остановиться они, в силу примитивности конструкции, могли от любого толчка.
— Например, при падении тела и последующем сотрясении пространства? — уточнил молоденький полицейский.
— Естественно, — ответили часовщики.
Следствию оставалось ответить на один, но главный вопрос: кто убийца?
Первую подсказку дали конторские книги, в одну из которых убиенный капитан вписывал сдаваемые в залог вещи, в другую — адреса залогодателей. Среди прочих сведений, в том числе о перстне полковника Беловзора, имелись в книгах и записи о том, что от господина Григорьева были приняты: в ноябре — бриллиантовые серьги; 17 декабря 1865 года — кольцо, осыпанное 3 большими и 22 маленькими бриллиантами; 11 января — билет внутреннего пятипроцентного займа за номером 09828. Накануне, значит… Лежала в книге и записка такого содержания: «Весьма сожалею, что не застал вас дома. Только вчера приехал из Тулы. Постараюсь быть завтра. Искренне Вам преданный Григорьев».
Судя по всему, Григорьев находился
Казалось бы, чего проще, если в книге Попова был указан адрес: «На Покровке, близ церкви Воскресенья в Барашах, в доме Лукьянова, бывшем Дроздова»? Однако по указанному адресу, как оказалось, Григорьев не проживал ни сейчас, ни в прежние годы.
Чтобы избавиться или, напротив, утвердиться в своих подозрениях, полицейские предложили через газеты всем, заложившим вещи у Попова, явиться за ними. Явились все, кроме Григорьева.
Неудача не охладила пыл слуг закона. Найти Григорьева попытались другим способом. Повторный осмотр квартиры Попова, а именно — форма пятен крови и их расположение, позволили сделать вывод, что убийца не только вымазался в крови своих жертв, но и поранил себе левую руку. В больницы было направлено соответствующее уведомление, мол, смотрите в оба, и уже на следующий день был арестован молодой человек с порезами на ладони. Через день еще один. И еще… Все они были с извинениями отпущены, однако не ранее, чем полицейские проверили их алиби на 12 января. У всех оно было «железным».
— Тупик, — подвел черту следователь, которому было поручено вести дело об убийстве в Средне-Кисловском переулке.
Ему очень не нравилось, как разворачиваются события. Свое раздражение он срывал на молодом полицейском, том самом, что любил изъясняться красиво и хорохорился, стоя над трупами Попова и Нордман.
Восторженность новичка бесила следователя, и он, дабы вернуть юношу на грешную землю, поручил ему самую неблагодарную работу — письмоводительскую, крючкотворскую. Однако юноша справлялся с ней безропотно и достойно. Прошлое капитана Попова и обстоятельства его появления в Москве теперь были известны следователю во всех деталях.
В первопрестольной отставной капитан объявился в сентябре прошлого года, а до того проживал в Финляндии, владея небольшим имением. По слухам, подтвержденным, впрочем, родственниками Попова, к продаже имения и переезду в Москву его подбила Мария Нордман, находившаяся у него в услужении более десяти лет. По-видимому, 44-летняя уроженка Финляндии находилась со своим хозяином в интимных отношениях и имела на него немалое влияние, хотя и соблюдала дистанцию, понимая, что о замужестве она может только мечтать. За имение Попов выручил 23 тысячи рублей, кое-что у него имелось в загашнике, так что капитал его составлял около 30 тысяч. Состояние свое Попов хранил в банке, предпочитая наличных денег при себе не иметь. Поселившись в доме Шелегина, некоторое время он присматривался, а потом решил заняться отдачей денег под залог, для чего поместил соответствующее объявление, причем поместил не где-нибудь, а в «Полицейских ведомостях»! Обширной клиентурой, однако, отставной капитан обзавестись не успел, как и кругом новых знакомых. На этом фоне его очевидное расположение к человеку, назвавшемуся Григорьевым, было весьма странным.
— Тупик, — повторил следователь.
— Посмотрите, какая интересная записка, — подлетел к нему молодой полицейский. — Ювелир Феллер с Большой Дмитровки пишет Попову, что предложенный ему на оценку господином Сапожниным браслет может быть продан за двести пятьдесят рублей. И вот что я думаю: не всех ли своих клиентов капитан к Феллеру посылал? Может, там и следы Григорьева поискать?
Следователь резко поднялся:
— Едем!
В ювелирном магазине Григорьева помнили, описав как молодого человека приятной наружности, скорее всего — студента.
— Увижу — узнаю, — категорически заявил приказчик Шохин.
— Вот ты нам и поможешь, — сказал следователь. — Завтра.
На следующий день, 31 марта, в Светлое пасхальное воскресенье, Шохин с утра был на Тверской, куда в праздничные дни по обыкновению стекалась вся Москва. Шансов на то, что среди этой многоликой толпы он заметит Григорьева, было немного, но — вдруг?
Удача улыбнулась приказчику, когда улицы уже заволакивали сумерки. Григорьев не спеша шел по направлению к Кузнецкому мосту, старательно обходя лужи. Шохин последовал за ним и проводил Григорьева до самой квартиры. Вскоре в ее дверь уже стучали полицейские.
Молодой человек, опознанный приказчиком, оказался студентом 2-го курса Московского университета Алексеем Николаевичем Даниловым, подрабатывавшим преподавателем словесности в женском учебном заведении. Жил он вместе с матерью, сестрой и отцом, служившим старшим надзирателем 4-й московской гимназии.
— Никак не пойму, что вам от меня нужно? — горячась, спросил Данилов.
— А что это вы все руку прячете? — вместо ответа задал свой вопрос следователь.
Данилов вынужден был показать левую ладонь. На ней были шрамы.
— Это от ожога утюгом; а этот порез — прошлым летом с лошади упал, вот и поранился.