Сергей Борисов – Искатель, 2004 №4 (страница 1)
ИСКАТЕЛЬ 2004
№ 4
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2004
Содержание:
ПОЧТИ ПО ДОСТОЕВСКОМУ
КЛУБ ГОРОДА N
БЕЗ ОБРАТНОГО БИЛЕТА
ПОЧТИ ПО ДОСТОЕВСКОМУ
«Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукою под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор… Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову (старухи) обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила».
В комнате было накурено. По причине сильных морозов и лености истопников Московского окружного суда окна какую неделю держали закрытыми. Казалось, сизые облака табачного дыма навсегда останутся под высоким дурно побеленным потолком. А если не навсегда, то уж по крайней мере до весны, календарного наступления которой ждать еще было две недели.
В томительном ожидании, когда пристав позовет их в зал, присяжные дружно курили и коротали время за разговорами.
— Что это вы изучали? — спросил присяжный заседатель Николай Дмитриевич Варенков.
Человек, только что отложивший журнал, снова взял его в руки:
— Изволите видеть, «Русский вестник». Издание господина Каткова.
— Понимаю, — заулыбался Варенков. — «Преступление и наказание». Читали-с. Неужто и вы пытаетесь, так сказать, нащупать связь?
— Именно, — согласился Александр Никодимович Дурекс. — И знаете, нащупывается связь-то. Видна, образно выражаясь, невооруженным глазом. Там — студент, и у нас — студент. У Достоевского — ведьма-процентщица, коллежская секретарша; у нас — отставной капитан-ростовщик, домосед и нелюдим. В романе Раскольников, того не желая, младшую сестру старухи убивает, Лизавету, которой старая карга чуть палец не отгрызла; наш Данилов — служанку бессловесную.
— Что это вы, уважаемый Александр Николаевич, «наш» да «у нас»? — скривился Варенков. — Как-то даже неловко… Не мой он и не ваш. Он сам по себе! Душегуб! Да и различий между Раскольниковым и Даниловым больше, чем схожести. Ну сами посудите. Раскольников из Санкт-Петербурга, а Данилов — московский. Родион Романович жил один в тесной, дай бог памяти, «похожей на гроб» каморке в доме Шпиля у Сенной площади. Алексей же Николаевич обитал с родными во вполне приличной квартире. И невеста у него была — m-le Алябьева из известной московской семьи Соковниных. Раскольникова по бедности исключили из университета. Данилов учился на юридическом факультете и не бедствовал. И натуры у них разные! Данилов у госпожи Соковниной, будущей своей родственницы, дорогущие серьги украл. Раскольников чахоточного товарища выхаживал, а затем двоих детей из горящего дома вынес.
— Что это вы так горячитесь, Николай Дмитриевич? — удивился Дурекс. — Будто о родных аль знакомых говорите. Ну да это ваше дело. Но согласитесь все ж таки, что убийцы — и тот, и другой. Вот главное!
— Нет! — покачал головой Варенков. — Я, когда роман читал, тоже думал поначалу, что в убийстве все дело. Потом сообразил: нет! Не в преступлении закавыка, а почему решились на него Раскольников и Данилов. Тот, в романе, думал, что разок преступит закон, а дальше будет жить праведно, людям помогая, и тем грех свой искупит. Шальные мысли, новомодные… Сам потом это понял и раскаялся, и покаялся. Данилов же исключительно из корысти действовал — вину за собой знает, а не признает!
— Не буду спорить, — примирительно проговорил Дурекс. — Я сейчас о другом размышлял. Первые-то главы книги в самом начале января прошлого года вышли, а убийство Данилов двенадцатого совершил. Так вот вам вопрос: уж не произведение ли господина Достоевского студента Данилова на преступление сподвигло? А потом уже господин писатель кое-что прямо из жизни, из обстоятельств убийства капитана Попова и служанки его Нордман в свою книгу перетащил. Ну-с, как вам задачка?
Варенков задумался, но через минуту-другую просветлел лицом:
— Нет, не выходит по-вашему. В январском выпуске журнала, даже если предположить, что он побывал в руках Данилова, о праве на убийство лишь общие рассуждения. Само преступление — в февральском выпуске. Думаю также, что не было нужды Достоевскому на московское злодейство оглядываться, да у него к тому времени и роман-то наверняка был готов, просто печатался частями. Но в чем вы правы, Александр Никодимович, так это в том, что сюжет свой Федор Михайлович из жизни зачерпнул, будто воду горстью. Помните дело Герасима Чистова? Ну, купеческого сына, зарубившего двух женщин и похитившего ценностей на десять тысяч рублей с лишком? В октябре тысяча восемьсот шестьдесят пятого это произошло, за несколько месяцев до начала публикации романа. Не сомневаюсь, знал о том случае Достоевский. А студента, который решился разбить почту и почтальона ограбить, помните? Тогда же случилось. Да о чем говорить, зачем ходить куда-то?! Родственник господина Достоевского, профессор Неофитов, с положением человек, с состоянием, а поди ж ты: у престарелой тетки, купчихи Куманиной, занял пятнадцать тысяч рублей под залог трех поддельных билетов лотерейного займа!
— Любопытные вещи вы говорите, — покачал головой Дурекс. — Не знал… Спасибо, что просветили. А я уж, каюсь, черт-те что подумал. Даже сатану, и того поминал: уж не по его ли наущению господин писатель за такой сюжетец взялся?
— Ну, думать никогда не вредно, — засмеялся Варенков. — А про Достоевского я вам так скажу, батенька. Не от дьявола его всеведение, как некоторые шепчут, — от Бога! Помяните мое слово, его еще пророком и гением величать станут.
— Ну, это вы хватили, — с сомнением поджал губы собеседник. — А впрочем, чего только в России не бывает? Все бывает. Как полагаете, Николай Дмитриевич, в два дня с делом Данилова управимся?
— А это зависит от того, насколько красноречив будет господин Громницкий.
— Разве он обвинителем назначен?
— Он самый. И сдается мне, Громницкий рассусоливать не станет, а будет сразу из всех калибров палить. На дворе какой год? Тысяча восемьсот шестьдесят седьмой. Какой день? Четырнадцатое февраля. А шестнадцатого у тещи Громницкого именины. Он ее страсть как боится. Говорят, во хмелю как-то даже прибить грозился. Но это пустое. Теща его хоть и с придурью, зато с состоянием. Громницкий на него виды имеет, так что ссоры не ищет. А уж о том, чтобы именины пропустить — теща его их широко отмечает, по-замоскворецки, по-купечески, с утра самого, — о том и речи быть не может. Короче, поспешать будет обвинитель, так что в два дня уложимся, верное слово.
— Тоже сюжет, однако, — усмехнулся Александр Никодимович Дурекс. — Возьмет да и убьет.
Дверь комнаты открылась. Клубы дыма качнулись от сквозняка.
— Господа, — объявил судебный пристав. — Прошу в зал.
Присяжные заседатели зашевелились, поднялись и гуськом вышли в коридор. Помня о достоинстве, они старались не спешить и все же спешили. Их подгоняло нетерпение и любопытство: суть дела им была известна, но подробности обещали быть куда как интереснее.
Полковник Беловзор нуждался. Что не удивительно при такой страсти к карточной игре. Иногда удача ему улыбалась, но чаще он проигрывался в пух и прах. А карточные долги священны! И тогда Беловзор шел к ростовщикам…
Среди московских процентщиков полковник пользовался дурной славой — уж больно буен! Денег не возвращает, а заклад назад требует, да еще стращает, кричит. Многие, раз обжегшись, отказывали Беловзору в услуге — себе дороже выйдет, так что полковнику приходилось постоянно искать новых людей, готовых принять у него фамильные драгоценности в обмен на деньги и клятвенное заверение выкупить заклад точнехонько в срок.
В очередной раз проигравшись, наутро полковник сначала схватился за раскалывающуюся с похмелья голову, а потом за газету. Там, среди знакомых объявлений и знакомых имен процентщиков, он обнаружил одно новое.
— Попался, голубчик! — обрадовался Беловзор.
В тот же день полковник заложил у ростовщика золотой перстень с оговоренным условием, что тот будет выкуплен через месяц — 15 января 1865 года.