Сергей Борисов – Домой! Магдагачи. Рассказы и очерки магдагачинцев (страница 12)

Зашла в гости к своей однокласснице, чем несказанно обрадовала её. После сытного стола мы достали старые фотографии и предались милым воспоминаниям.

– А Тагаров мостик-то через речку до сих пор цел, – удивилась я.

– Несколько раз уже поправляли, бережём, – ответила Галя, и далёкое прошлое напомнило обоим об одной истории…

В конце нашей улицы, которая сбегала с бугра к весёлому лугу, всю весну пустовал один из домов. Говорили, что в него должна заселиться учительница с семьёй – в школе был недобор педагогического состава, но она так и не приехала, а вначале лета дом вдруг оживился, наполнился детскими голосами и вскоре все узнали о новых жителях. Странными они были, эти жители. Хозяйка – высокая, худая, молчаливая и с ней – шесть пацанов.

Старшему было лет 14, звали его Тагар, остальные – мал мала меньше, имён не помню. А вот имя хозяйки запомнилось, тоже было странное для того времени – Виола, но все почему-то звали её Веркой. Женщину можно было назвать красивой, если бы не худоба – цыганистого вида, с тёмными глазами, с большим узлом чёрных волос, она обращала на себя внимание, но всегда старалась быть незаметной. И ещё у женщины была слабость – приложиться к бутылочке. Пила дешёвое вино, правда, пьяной никто её не видел, но об этой пагубе знали, потому что приходила на работу с запахом.

А работать Виола устроилась в пекарню, что она там вытворяла с тестом – неизвестно, только хлеб в её смену выходил из печи настолько вкусным, что расхватывали его моментально. Даже из районного центра приезжали за Веркиным хлебом. В общем, несмотря на всестранности, женщину в посёлке приняли, а слабости прощали.

Художник Юрий Николаев

Мужа у Виолы не было, никто не знал, что с ним и где он. Всю мужскую работу по дому выполнял Тагар, старший сын. Такой же худой, длинный и молчаливый – он всегда был в работе – носил вёдрами воду из водокачки, благо она была рядом, колол дрова, возился в огороде, присматривал за братьями, которые до самой осени гоняли босиком по улице. В школе Тагар ни с кем не общался, после занятий спешил домой и никому не удавалось вытянуть его из семьи.

Так прошли осень и зима. А весной все увидели, что Верка заметно поправилась. Не сразу бабоньки догадались, что она беременная, а уж когда дошло до них, то кудахтали по всему посёлку – в магазине, в бане, в клубе, в пекарне. Кто, когда, где?! Некоторые стали подозревать своих мужей, вспоминать их отсутствие в доме, месяцев восемь тому назад, а Виола, дождавшись срока, тихо уехала в район и через неделю вернулась с живым свёртком.

В свёртке была девочка! Вот тут-то и узнали товарки по работе, что она давно бредила девочкой, окончание каждой беременности ожидала с трепетом и плакала, когда оказывался мальчик. Девочку назвала Радой. Через три месяца Виола вышла на работу. Это была другая женщина. Все удивлялись такой разительной перемене – исчезла худоба, в глазах появился тихий свет радости; Виола перестала сутулиться, ходила прямо, с открытым взглядом, и главное – ни грамма спиртного. Могла включиться в разговор, смеяться и шутить. Одного боялась – показывать доченьку кому-либо, только бабушке Нюре Гребенюк и доверяла – соседке, которая была у Виолы в няньках. Сглазу боялась. Баба Нюра говорила, что Рада – чистый ангел: волосы кудрявые, а глаза небесного цвета…

После 7 ноября я вдруг почувствовала себя плохо – тошнило, болел правый бок и, кажется, была температура. Мама отвела меня в местную больничку – доктор оставила в палате, сказала, что понаблюдает до вечера. Я приняла таблетку, прилегла и уснула. Проснулась от какой-то суеты – мимо меня в другую палату бегала медсестра и там слышался сдавленный плач… Во второй палате на кровати лежала маленькая девочка – огромные синие её глаза, не мигая, смотрели в потолок, тёмные кудрявые волосы почему-то были мокрыми… Виола стояла на коленях, держала девочку за ручку, куда была бесполезно воткнута игла капельницы, и плакала, уткнувшись в подушку. Не плакала она, страшно и глухо выла – мои коленки задрожали и я отключилась, очнулась только в машине. Меня увезли на скорой помощи в райцентр и вырезали аппендикс.

На следующий день ко мне приехала мама. Она рассказала, что девочка умерла от воспаления лёгких – Виола поздно обратилась к врачам, боялась, что люди сглазят.

– Мама, а что за имя такое – Рада, разве так называют девочек?

– Рада, наверное, от слова «радость»… Ты слушайся врачей, донечка, и поправляйся скорее, мы по тебе очень скучаем…

Виола все дни проводила на кладбище, почернела вся. Морозы начались нешуточные и Тагар не пускал маму к могилке, тогда она напивалась и лежала, бесчувственная, лицом к стене…

К Новому году в школе установили ёлку и её освещением должен был заняться Тагар, но он не появился. На следующий день мы узнали, что Виола с ребятами уехала. Куда и с кем – также никто не знал.

Прошло много лет, но историю с девочкой Радой в посёлке помнили, на её могилке летом кто-то всегда высаживал анютины глазки и клал детские игрушки. Однажды в поселке появился мужчина с девочкой лет шести. Остановился у председателя сельсовета. Это был Тагар со своей дочерью. Он построил беседку над могилкой сестры и подрядился к рабочим, которые меняли старый мостик через речку. Новый мосток получился лёгким, ажурным, а на концах перил Тагар вырезал стилизованных лошадок…

На следующий день моего приезда мы с Галей посетили всех своих односельчан, покинувших мир земной, поговорили с ними, как водится в этих случаях, и подошли к беседке, которая стояла в стороне от основных захоронений. Осенние листья медленно падали на крышу, из побуревшей зелени на могилке кое-где ещё выглядывали анютины глазки. На памятнике была только одна надпись – «Ашимова Рада». И всё… Больше ничего – ни отчества, ни дат.

– А знаешь, как Тагар назвал свою дочь? – спросила Галя.

– Рада?

– Нет, её имя Вера.

МАКАКА

В детстве я была плотным ребёнком, можно даже сказать, толстушкой, но в школе никто не дразнил, наверное, потому, что нрав у меня был весёлый и покладистый. А, может, ещё и потому, что рядом со мной всегда находился всеми уважаемый умница, шутник и балагур, сосед и одноклассник Сазонов Лёнька. Когда заканчивали четвёртый класс, старшие пугали нас историчкой, которая якобы детей ненавидит и шпыняет их указкой, если, не дай Бог, ошибёшься и покажешь на карте, например, вместо Мексики – Гондурас или Гваделупу какую…

Но для меня оказалась самой страшной училка по немецкому языку. Фамилия у неё была Гаврилова, а за глаза звали Макакой – уж слишком неприглядное и соответствующее у неё было лицо с нарисованными бровями и выдающейся вперёд нижней челюстью. У меня же был неподдельный интерес к иностранному языку, занималась я предметом с удовольствием, хватала пятёрки каждый урок и внешний вид преподавателя меня не занимал.

Однажды Гаврилова пришла без бровей – то ли забыла нарисовать, то ли что-то случилось. Она нервничала, ругалась на дежурного, что плохо вытер доску, выронила на пол содержимое своего учительского портфеля, а тут ещё я – со своей серой…

Сера – это такая жвачка, приготовленная из смолы хвойных деревьев – чтобы она не горчила и была жёлтенькой, её варили на молоке. В общем, любила я её жевать страшно – когда запах леса из серки исчезал, выплёвывала и откусывала следующий кусочек.

Не обращая внимания на дурное настроение училки, я увлеклась переводом новых слов, нажёвывая новую порцию серы, и вдруг слышу: «Кальченко, прекрати жевать, у тебя и так морда кирпича просит!». Класс замер на несколько секунд и в этой тишине раздался голос Лёньки: «Полина Андреевна, а Вы брови дома забыли!».

Класс взорвался хохотом, Гаврилова покраснела и опрометью вылетела в коридор…

Дома родители схватились за голову, узнав об этом случае, у них была встреча с директором школы и потом в классе долго не было немецкого языка. Гаврилова вернулась притихшая, с учениками в полемику не вступала, а у меня на всю жизнь остался комплекс по поводу своей внешности…

У Гавриловой не было мужа, жили они вдвоём с дочерью, которую звали Лушкой, училась она в 10 классе и была совсем непохожа на мать – помню её огромные карие глаза и толстенные косы…

Летом, после выпускного бала, Луша утонула. От реки её везли на машине, в открытом кузове, а мы, дети, сидели рядом и плакали. Я смотрела на девочку и думала о том, что лучше бы утонула Макака, а Луша уехала бы в город, вышла замуж за военного и была бы счастлива…

Прошли годы и однажды, где-то вначале 90-х годов, меня отправили в командировку в город Свободный. Промозглый октябрь, на привокзальной площади – никого, только одна застывшая фигурка продавщицы у тележки с мороженым. Я подошла спросить, какой автобус идёт до моего учреждения, и сразу же узнала её… Это была маленькая высохшая старушка, закутанная в поношенную шаль поверх серого халата, на руках – перчатки с обрезанным верхом, чтобы было удобнее считать мелочь, и совершенно пустые глаза – из них, видимо, уже давно ушла жизнь…

Что-то кольнуло внутри, похожее на жалость, которая подталкивала сказать: «Я узнала Вас, Полина Андреевна! Я давно всё простила Вам, Полина Андреевна…». Но я смолчала и только потом, когда продавщица сказала мне, куда пойти, где свернуть, ответила: «Ich danke Ihnen, мadame Gawrilowa», и пошла к автобусной остановке. Оборачиваться не стала…