Сергей Борисов – Домой! Магдагачи. Рассказы и очерки магдагачинцев (страница 11)
Ожидание
Тамара Воронцова
ЛЁНЬКА
– Не бывают звёзды зелёными, опять выдумала, – ворчит Лёнька, ковыряя длинной палкой подтаявший снег у ног. Мы сидим с ним на лавочке у дома и поглядываем на тёмное небо. Звёзды проступают неравномерно – у горизонта их немного, а над головой рассыпаются сплошным мелким бисером.
– А ноги у дождя есть? – спрашиваю.
– Какие ещё ноги?
– Ну, а как он идёт, если нет ног? – завожу Лёньку вопросом в тупик.
– Я их не вижу, – хитрит, улыбаясь.
А другие видят… Вот и зелёную звезду я вижу! Как ты не понимаешь, зелёный свет – это свобода, это приглашение: пожалуйста, отращивайте крылья и прилетайте ко мне.
– Ничего не выйдет, не вырастут у тебя крылья.
– Это почему-же?
– Кожу не пробьют.
– Хочешь сказать, что я толстокожая?
– Вынужден признать, – вздыхает Лёнька и с опаской отодвигается. Я выхватываю у него палку и гонюсь за этим юрким, худым мальчишкой, моим соседом и постоянным спутником во всех уличных делах. И школьных тоже… Но, к сожалению, не в последующей жизни. Закрутилось, завертелось – учёба, карьера, замужество, дети – и всё это далеко-далеко от родных мест. Прошло лет 25. Однажды получаю сообщение, что моя бывшая школьная подруга оставила мир и не одна, а вместе с будущим малышом. Это была трагедия, которая собрала многих нас в родном посёлке. Всё перемешалось – горечь события, радость узнавания, неожиданные встречи, одна из которых – с Лёнькой.
Холодный ноябрь. Суета женщин в тепляке – (так на местном языке называется отдельно стоящая бревенчатая зимняя кухня) идёт подготовка к поминальному обеду. Я в помощницах. Какой-то мужчина заносит дрова и я вначале не обращаю на него внимания.
– Лёнь, а ну, глянь, кто это у печи стоит?
– Валька Кабанова, что ли?
– А если вглядеться?
Я улыбаюсь, Лёнька выдыхает: «Черёмушка!..» Так когда-то он прозвал меня из-за любви к цветущей черёмухе и каждой весной приносил мне её охапками. К вечеру после обеда люди стали расходиться, но поговорить не удавалось.
– Приходи к матери, я ей обещал воды наносить.
– Баба Шура жива?
– Жива. Тебе обрадуется, увидишь.
…Баба Шура молча разглядывает меня, гладит по голове, и, сняв очки, произносит: «На маму похожа». Пока ожидаем её сына, торопливо рассказывает о нём.
– Лёнька-то мой на инженера лесного хозяйства выучился, в начальниках ходил. На севере области жил, там и женился. Сынок народился, весь в моего Павла, мужа, значит, и имечко то же… Но только сноха непутёвой оказалась. Пристрастилась к винишку-то, пока муж по командировкам, да на производстве. Не стало семьи. Материнства её лишили, а Лёнька, значит, за сына и – ко мне.
Людку Матющенко помнишь? Она ж с детства за Лёнькой – хвостиком… Узнала, что он в посёлке, и рванула аж из Красноярска сюда. Посмотрела я на неё – мужик, да и только. Кулачищи – во! Грудями придавить может. А внучок привязался к ней. Если долго не приходила, спрашивал: «Где мама?» Мне холодно и слёзно было от этого, видела ведь, как Лёнька шарахался от неё.
Время шло, внук подрос, стал бегать к Людке, задерживался у неё надолго. Как-то вечером она пришла и сообщила, что у Павлика температура – ангина, будет лечить его сама. Лёнька рыкнул: «Ага, щас…» и пошёл за сыном. А вернулся только утром. Спаровались, значит, – подумала я. В конце дня сын собрал вещи, обнял меня и ушёл. Молча. К ней….
Людка через год девчонку родила. Большая уже, 12 лет. Шибко она привязана к отцу. А у меня к нему – жаль. Криво как-то всё получилось. Вот такое наше пожитьё, Черёмушка.
– Баб Шур, а вы-то откуда знаете?
– Ой, я ж с глазами, поди! Он же, паразит, черёмуху и у меня в палисаднике выламывал… Давай-ка чайку попьём, я его с мелиссой заварила, а Лёнька уже наносил воду в тепляк, слышь, вёдрами громыхнул, щас зайдёт.
За чаем баба Шура вспоминает покойного мужа, у которого отняли ногу – «гагрена приключилась», детей, которые давно разъехались и «носа не кажуть», нахваливает Лёньку, а он всё порывается перехватить инициативу разговора, но не получается. Потом выходит покурить на крыльцо, я убираю посуду и, попрощавшись, выхожу следом за ним. Ко мне подбегает пёс и сдержанно рычит.
– Фу, Трезор, фу… свои.
Собака садится ближе к хозяину и вместе с нами смотрит наверх.
– Смотри какое небо, как в детстве. Ты знаешь, а я нашёл твою зелёную звезду.
– Давно?
– Давно. После того, как ты уехала. Правда, она со временем переместилась немного. В ту сторону, где ты живёшь. Одна из звёзд вдруг начинает зеленеть, увеличиваться и двигаться. Я пугаюсь, а Лёнька смеётся: «Чего ты? Это же самолёт, смотри, там же ещё и красный мигает». Мы стоим рядом, облокотившись на перила, я чувствую запах сигаретного дыма, слышу Лёнькино дыхание. Над нами пролетают люди, человек триста, наверное. Каждый со своей судьбой. А наши здесь – в далёком глухом посёлке – онемевшие от соприкосновения, осознающие краткость этого мига, не находящие слов, чтобы выразить ощущение необратимости времени…
– Ну что, нам с тобой по пути, давай, немного провожу тебя, а то меня дома ждут. На днях сына ждём из армии.
Идём по знакомой улице, впереди бежит Трезорка и весело помахивает хвостом. У большого дома с новеньким забором останавливаемся. Лёнька окидывает взглядом окно, в котором горит свет, молча протягивает мне свои широкие ладони, наклоняется, дыханием согревает мои ладошки, затем резко поворачивается и уходит. Без слов…
Я смотрю вслед этому большому красивому человеку и думаю о том, что баба Шура не права – всё у Лёньки хорошо, просто, мы иногда не осознаём своего тихого счастья. Ведь главное, чтобы нас любили.
ВЕРКИН ХЛЕБ
Несколько лет тому назад по осени довелось мне побывать на своей малой родине. От железнодорожной станции прошла знакомым путём по мостику через речушку и наверх, до родной улицы. За долгие годы она не изменилась, только подлесок за огородами превратился в густой лес. Дом, в котором прошло моё детство, был давно разобран, на его месте росли берёзы – раскидистые, вольготные, было заметно, что этот уголок им очень понравился.