Сергей Бондарев – Смерть шпионам! (страница 6)

Первым к генералу подошел мужчина. Он пристально посмотрел на лежащего командарма, что-то пробурчал себе под нос, а затем с силой пнул его ногой. Страшная боль пронзила тело генерала, ему хотелось закричать, но этого делать было нельзя. Поэтому командарм только крепче стиснул зубы и даже виду не подал, что ему больно. Со стороны казалось, что он и правда был без сознания.

Немец еще некоторое время постоял возле генерала, а затем повернулся к женщине и сказал на ломаном русском языке:

– Осмотри его раны да побыстрей, я подожду снаружи.

– Сейчас все сделаю, – ответила женщина.

После этого она подошла к генералу, присела на корточки и стала развязывать пропитавшиеся кровью повязки. Немец еще раз пристально посмотрел в сторону командарма, а затем вышел на улицу.

Как только это произошло, генерал Хомчик открыл глаза и застонал. Женщина, увидев это, быстро приложила руку к его губам и прошептала:

– Пожалуйста, тише, а то он услышит.

Генерал моргнул глазами в знак согласия. Тогда женщина потихоньку убрала свою ладонь от его рта и продолжила обработку ран. Она старалась делать это как можно нежнее, чтобы не причинять командарму сильных страданий. Руки у нее были очень мягкие, и генерал вскоре почувствовал, что боль стала меньше. Он посмотрел на женщину и сказал:

– Спасибо вам. Вы очень добры.

Женщина ничего не ответила, а только улыбнулась в ответ.

– Как вас зовут? Спросил ее командарм.

– Татьяна, – негромко сказала в ответ женщина.

– Танюша, вы можете мне сказать, где я нахожусь? – продолжал генерал.

– В заброшенной лесной сторожке, в двух километрах от железнодорожной станции «Штировка», – ответила она. Ее большие голубые глаза выражали усталость, а длинные ресницы то и дело подрагивали, но, несмотря на это, во взгляде чувствовались нежность и забота.

– Вы очень красивая, – сказал генерал и улыбнулся.

– Спасибо, – смущенно ответила Татьяна и потупила взгляд.

Командарм заметил это.

– Вам неловко, – проговорил он. – Простите, что поставил Вас в такое положение.

– Ничего, мне было приятно, – чуть слышно сказала женщина.

Генерал Хомчик снова улыбнулся.

– Вы не знаете сколько здесь всего немцев? – спросил он.

– Их около десяти человек, - ответила Татьяна.

– Ясно. Спасибо вам за все.

– Не за что. Я рада вам помочь.

В этот момент дверь снова открылась. Услышав скрип, генерал быстро закрыл глаза, а Татьяна увидела, как в сторожку вошел высокий немец.

– Долго ты еще будешь здесь возиться? – спросил он на ломаном русском языке.

– Я уже закончила, – ответила она.

– Тогда вставай и идем.

Татьяна встала и пошла к выходу. Подойдя к двери, она остановилась и еще раз посмотрела на генерала. Увидев это, немец грубо толкнул женщину в спину и вышел следом за ней.

Дверь захлопнулась, и в сторожке воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием генерала и скрипом половиц под его собственным весом.

Боль медленно отступала, сменяясь леденящим анализом.

«Десять человек. Диверсионная группа «Бранденбург» или что-то подобное. Заброшенная сторожка у станции «Штировка»… Значит, они планируют эвакуацию. По железной дороге? Или ждут самолёт? Время работает против них, но и против меня. Поиск наверняка уже идёт, но, скорее всего, ищут в лесах, а не у станций…»

Его мысли прервал слабый скрежет у стены за спиной. Он замер. Скрип повторился — тихий, осторожный. Потом послышалось шуршание, и в щель между прогнившими брёвнами просунулся тонкий, заострённый карандаш и клочок серой бумаги. Генерал, превозмогая боль, приподнялся. На бумаге корявым, но разборчивым почерком было выведено:

«Не сдавайтесь. Вы нужны живым для обмена. Берегите силы. За вами идут. Я помогу, чем смогу. Т.»

Он перевернул бумагу. С обратной стороны, под заголовком на немецком, было нарисовано схематичное расположение группы: крестиком отмечена сторожка, кружками — места постов (у двери, у окна с видом на дорогу, у сарая). Один кружок — у колодца — был обведён дважды.

«Татьяна», — прошептал генерал мысленно, вспоминая взгляд её голубых глаз. Это был не просто взгляд сострадания. Это был взгляд сообщника. И этот кружок у колодца… Возможно, пост там менялся реже. Или там была слепая зона.

Он дописал на обороте одно слово, глядя на дверь: «Колодец?»

Через щель бумага исчезла. Через минуту вернулась. На ней было лишь два слова: «Ночью. Будьте готовы.»

Генерал Хомчик медленно, чтобы не зашуршать, скомкал бумагу и сунул её под язык. Он почувствовал горьковатый вкус клея и пыли. Теперь в его глазах, помимо боли и усталости, зажёгся новый огонь — не надежды (надежда была ненадёжным союзником), а железной решимости. Он был не беспомощной жертвой. Он был солдатом в тылу врага. У него появился шанс. И союзник.

«Ночью, — повторил про себя генерал. — Значит, будем готовы».

4. Трое суток

Верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин молча ходил по кабинету, покуривая трубку. Дым, тяжёлый и сладковатый, от «Герцеговины Флор» ленивыми кольцами уплывал к потолку, но не мог скрыть запаха напряжённости, витавшего в воздухе. За окном, в предрассветной тьме, спала Москва, но здесь, в сердце страны, часы били тревогу.

Кабинет тонул в полумраке. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, только настольная лампа под зелёным абажуром бросала круг света на бумаги. Портреты классиков на стенах казались призраками. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Только мерное тиканье напольных часов отсчитывало секунды, которые здесь, в этом кабинете, превращались в судьбы миллионов.

На письменном столе из полированного карельского берёста лежала единственная бумага — шифрограмма. Она была испещрена пометками синим карандашом. Подчеркнуто: «пропал», «неизвестны», «никаких результатов». На полях, рядом с фамилией СИРОТЮК (начальник штаба 49-й армии), жирно выведено: «Бездействие?» А чуть ниже, уже красным: «Абакумов. 3 дня.»

Сталин не просто читал документы. Он вживался в них, ища за сухими строчками скрытый смысл, слабость, предательство или возможность. Этот случай был из ряда вон. Не гибель командарма от шальной мины — это была бы трагедия, но часть войны. А вот исчезновение. Похищение. Это — вызов. Плевок в лицо не только армии, но лично ему, Верховному. Это демонстрация силы вражеской разведки и слабости нашей контрразведки прямо перед крупнейшей операцией.

Он остановился у окна, глядя на тёмные очертания Кремля. Мысли работали с холодной, почти машинной чёткостью: «Первое: Хомчик жив. Мёртвый им не нужен. Второе: цель — не убийство, а информация. Планы операции «Скачок». Третье: значит, есть канал для её передачи. Или вывоза самого генерала. Четвёртое: кто дал им график движения? Кто «убрал» воздушную разведку с этого квадрата вчера?»

Цепочка вопросов вела в тёмную глубину, к предательству внутри системы. Это раздражало его больше всего.

На мгновение Сталин закрыл глаза. В памяти всплыл образ Хомчика — подтянутого, собранного генерала с жёстким взглядом. Они встречались в Ставке месяца три назад, когда обсуждали план летней кампании. Хомчик тогда чётко, без лишних слов докладывал обстановку, не суетился, не заискивал. Настоящий командарм. Таких не много. И вот теперь он — в руках у немцев. «Нет, — подумал Сталин, — не в руках. В заложниках. И если они заставят его говорить...» Он резко развернулся и снова зашагал по кабинету, отгоняя эти мысли.

Надо сказать, что Верховный главнокомандующий всегда с волнением воспринимал тревожные вести с фронтов поскольку был очень эмоциональным и нервным человеком, но прекрасно умел, держать себя в руках. Несмотря на внутреннюю тревогу, внешне Сталин оставался совершенно спокойным. Только озабоченное выражение лица указывало на его волнение. А повод для волнения был. Произошедшее могло сильно подорвать боевой дух войск всего фронта, и сорвать всю предстоящую операцию.

Мысли его прервал скрип открывающейся двери. Он был едва слышен, но в тишине кабинета прозвучал как выстрел. Вошли трое: Меркулов, Берия, Абакумов. Они вошли не строем, но с выверенным интервалом, сохраняя дистанцию и друг от друга, и от большого стола. Запах дорогого одеколона Берии тут же вступил в противоречие с табачным дымом.

Эти люди пользовались особым расположением Верховного главнокомандующего. Он доверял им и всегда поручал самые важные и ответственные дела. Однако все трое хорошо знали о том, что в любой момент все могло поменяться. Это не давало им расслабиться ни на одну секунду.

Войдя в кабинет Верховного главнокомандующего, они негромко поздоровались. Сталин ответил на тихое приветствие едва заметным кивком, не прекращая ходьбы. Его быстрые, семенящие шаги по толстому персидскому ковру были хорошо знакомым и грозным знаком. Каждый из троих расшифровывал этот ритуал по-своему:

Берия (за стеклами пенсне — холодный, аналитический взгляд): «Волнуется. Но не паникует. Нужно предложить чёткий план, взять инициативу, но оставить за ним последнее слово. Абакумов — слабое звено. На него можно будет списать провал».

Абакумов (плечи чуть напряжены, взгляд пристально следит за движением Сталина): «Сроки. Он потребует сроки. Нужно дать реалистичные, но короткие. Нельзя показать слабину. «Особые отделы» должны блеснуть эффективностью. Иначе…» Мысль об «иначе» была настолько привычной и жуткой, что даже не формулировалась до конца.