Сергей Большаков – В каждой деревне свои дураки (страница 2)

Последнее время женщина стала пристальнее следить за старшим сыном. Поводом тому послужил один неприятный случай, произошедший позапрошлым летом. Тогда они уже считали Семёна взрослым, вполне самостоятельным человеком. Как-никак 25 лет ему минуло. Одним словом – мужик. Да, немножко с чудинкой, но это не так страшно, как может показаться на первый взгляд. Парень он добрый, безобидный, никакой угрозы от него не исходит, живет в мире и полной внешней гармонии с природой и обществом. А странности в нём не больше, чем в нетрезвом мужике. В пьяном мужике даже больше угрозы и причуд, чем в их Сёмке.

А случилось с парнем следующее. По обыкновению, проснувшись, он отправился гулять. Сказал, что будет возле дома и быстро вернется. Видела мама, как сын вышел на улицу, постоял возле любимого огромного валуна, крепко-накрепко вросшего в землю напротив их дома, помахал своим кнутом, сшибая верхушки лопухов, а потом ушел за угол дома в сторону огорода. Ушёл, и больше она его не видела ни в фасадные окна дома, ни в боковые кухонные. «Понесло куда-то нашего беспутного», – решила она и занялась своими обычными домашними делами. Муж в это время уехал на работу. Пётр уже много лет работал на почте. В его обязанности входила доставка писем, бандеролей и посылок из Лаврова на станцию Пищалкино, для сортировки и дальнейшей отправки по разным направлениям в почтовых вагонах. Там же, на станции, он грузил летом в телегу, а зимой в сани все, что пришло для их лавровского почтового отделения. Загружался и ехал по известному своему маршруту: Пищалкино – Задорье – Новоселье – Молоди – Дураково – Лаврово. Весь путь невелик, километров десять, знакомый до мелочей, до самой малой кочки, до самого хилого кустика. Иногда ему казалось, что он знает наизусть не только повороты дороги, деревья и мосты, но и каждую птичку в отдельности, потому без стеснения всю дорогу пел либо разговаривал с тем, что встречалось в пути. Говорил негромко, но верил, что его слышат и понимают. Сам он после перенесённой в детские годы болезни и последовавшего осложнения потерял слух, отчего к нему крепко пристало прозвание «Петя-глухой». Знали бы другие, каково быть глухим, не обзывали бы его с издёвкой, а относились с сочувствием. Но нет людям дела до чужих скорбей. Особенно тяжко Петру приходилось в молодости. Хоть внешне он был парень справный, всё при нём, но глухота делала его неуверенным, даже робким в общении со сверстниками, особенно с девушками. Те, которые не знали о его изъяне, вначале и улыбались и глазами посверкивали, когда он к ним подходил, но как только становилось им известно о его глухоте, замыкались и начинали сторониться. Было неприятно, обидно, и он, как мог, скрывал свой недостаток. Иногда это удавалось, но чаще всего его тугоухость открывалась в самый неподходящий момент. Как же он себя ненавидел в те минуты, проклинал всех и всё на свете! Как ни старался убедить себя в том, что в его глухоте виновато осложнение, до конца сам не верил в это.

Слишком простой казалась Петру такая версия. Ведь в пору его детства подобной болезнью болел не только он, но и многие его ровесники, знакомые, однако глухота привязалась к нему одному. Почему судьба выбрала его? Он хотел понять, разобраться, но, как ни старался, сделать этого не удавалось. Родители, возможно, знали или по крайней мере догадывались, но старались не разговаривать на подобные темы, только безропотно разводили руками: «Такая твоя судьба, ничего не поделаешь. Это наказание божье за наши грехи!»

Какие грехи были у родителей, он не знал, но замечал, как усердно молится иконам его мать. Как отец, суровый мужик, выживший в мясорубке Первой мировой войны, вернувшийся домой с унтер-офицерскими нашивками на погонах и Георгиевской медалью на груди, нет-нет да опускался на колени перед образами, нашёптывая слова непонятой молитвы. Слышал он от деревенских стариков рассуждения о том, что его отец отступился от какого-то Болотея, предал его. Петру представлялся тот Болотей крепким, обросшим волосами мужиком в длинной холщовой рубахе, не заправленной в широкие штаны. Но даже рисуя в воображении своём самый неприятный образ Болотея, он и на миг не мог представить, что его геройский батя предал кого-то, пусть даже самого отвратительного на вид, знакомого. Не такой его батя! Не предатель он.

Поиск ответа на волнующий его вопрос привёл как-то Петра к поселившимся в Дуракове двум монашкам, пришедшим в их деревню из Шелдомежа. Зашел он в их дом на праздничной, пасхальной неделе со словами: «Христос Воскресе!» Встретили его молодые миловидные женщины по-христиански, дружески. Скромно разговелись за опрятно накрытым столом, постепенно разговорились. Марфа и Серафима, новые знакомые Петра, между делом сообщили, что решили навсегда остановиться в их деревне, так как монастырь в прежнем виде перестал существовать, пришёл в упадок после смерти матушки Леониды. Их мама была родом из Дуракова, да и самим довелось до ухода в монастырь жить в этой деревне у бабушек, потому женщины и решили вернуться к своим истокам. Первая встреча длилась недолго, но постепенно посещение монашек стало для Петра делом обычным. Узнав друг друга ближе, они вели долгие беседы, где основной темой общения являлись вопросы веры, в чём парень плохо разбирался. Пётр признался, что, общаясь с Марфой и Серафимой, чувствует себя неожиданно уверенно и спокойно, как нигде больше. Однажды он озвучил свою проблему, признавшись в глухоте. Признался он и в том, что его отец Павел Палов, унтер-офицер 148 Каспийского полка, в юности был активным приверженцем Болотея, нередко ходил куда-то в болота, на сборы «болотеевых детей». Спустя какое-то время он непременно возвращался домой и продолжал жить обычной жизнью крестьянского сына. Петру тогда показалось, что собеседницы оживились при упоминании им Болотея, но этому не было подтверждения, однако он продолжил рассказывать об отце. Одна история следовала за другой, и он сам уже удивлялся тому, что достаточно много знает об отце, маме и о Болотее. Никогда прежде не думал, что при своей глухоте он многое смог уяснить и понять. Вспоминались ему и вовсе казавшиеся прежде никчёмными эпизоды их семейной жизни. Например, он припомнил, что всегда в престольный праздник к ним в гости приезжал из соседнего Лентьева однополчанин отца Иван Матвеевич Ширнов, для него просто дядя Ваня. Каждый раз, когда дядя Ваня приезжал в гости, мужчины непременно вспоминали свои былые фронтовые дела. После третьего тоста за погибших однополчан отец преображался, делался решительнее, смелее, прямо каким-то былинным героем становился в глазах сына. Дергая дядю Ваню за рукав рубахи, отец то и дело спрашивал:

– Ванька, а помнишь, как мы на подступах к Львову поднялись в атаку, а нас австрияки стали засыпать картечью? Вроде, ерунда, взрывается где-то вверху, кажется, больше треска, чем пользы, ан нет – выкосила нас эта штука знатно. Тогда, вроде, и ты ранение получил?

– Было дело, только тогда или позже, не могу сказать, но в левую руку и голову пришлась мне та шрапнель. Хорошо, санитары подобрали и в полевой госпиталь определили, а потом и в столицу привезли, где на ноги тамошние доктора окончательно поставили.

– Повезло тебе, – соглашался отец, наполняя стаканы. – А нам с Борькой Буяновым чуть позже не повезло. Его сразу на тот свет определили, а мне по госпиталям долго скитаться пришлось, чуть не до самой революции. Лечили меня лечили, а так до конца и не вылечили. В спине до сих пор ношу ту шрапнель, мало того, в штыковой атаке я не рассчитал свои силы, думал, раз я русский, то заведомо любого немца на штыках сильнее. Ан нет, немец он тоже разный бывает. Мне в тот раз не повезло с противником, – горько ухмыльнулся отец. – Я думал, обману его ложным выпадом, шаг в сторону делаю, как учили, и повторным уколом вскрою его вонючие потроха. Но он оказался невероятно проворным и перехитрил меня. В итоге не он дырку в пузе грязными руками зажимал, а я кишки распластал по сырой землице. Долго мне ту дырку штопали и латали, хорошо, что сёстры милосердия попадали по большей части жалостливые, не стеснялись помочь солдату в любом деле, хоть «утку» подать, хоть чего посерьёзнее! – друзья при этом громко смеялись.

– Неужели и правда помогали? – не скрывая удивления, спрашивал дядя Ваня.

– Не скажу, что все и всегда, но я сыскал в одном госпитале безотказную, видимо, был у неё в этом деле какой-то интерес. Она говорила нам, солдатам, что родители недаром нарекли её Надеждой. Я, говорит, ваша крайняя надежда. Если я не помогу, то, может, потом у вас, касатики, больше и вовсе не будет такой возможности. Гангрена случится, либо какая другая лихоманка вас настигнет, тогда останется вам только лежать и смерть ждать, а пока же хоть какую-то радость получите на этом свете.

Гость брезгливо морщился:

– Считаешь, не противно ей это все было?

– Да, ты, друг мой, никак подумал, что она с нами в сожительство вступала?

– Подумал, да.

Отец на это снова засмеялся:

– Нет! Зря ты так размечтался. До этого дело не доходило, во всяком случае, со мной точно нет.

Изумленный товарищ отца старался выяснить всё до подробностей: