Сергей Богатков – Тоска (страница 5)

Мышкин подошел к окну и плотнее закрыл его. Смахивать снежинку Иван не стал, и она подозрительно долго не таяла на лице покойной.

Иван Семенович уселся обратно на свое место и неторопливо прикурил сигарету.

– Так вот, Прасковья Васильевна, я потому и говорю с вами сейчас, – вновь начал вслух объяснять Мышкин немного заплетающимся языком, – что я вижу, что вы очень хороший человек. Да, да, именно так, очень хороший человек. А ведь, Прасковья Васильевна, уж что-что, а в людях-то я разбираться умею. Я как тогда увидел вас на вокзале с табличкой «сдаю комнату», так сразу и понял, что вы хороший человек. И совсем не потому, как вы, наверное, могли бы сейчас подумать, что вы мне приют дали. Совсем нет. А потому, что у вас лицо доброе, искреннее такое, светлое. Вот и сейчас смотрю я на вас, а у вас лицо светлое. И спокойное. Очень спокойное у вас лицо, Прасковья Васильевна. Только вот холодное очень. А я-то, когда вас в первый раз увидел, так сразу и подумал, вот, мол, какая старенькая бабушка, а все комнату сдает. И сколько ей лет, интересно бы знать, подумал я тогда. И вы знаете, Прасковья Васильевна, а ведь я почти не ошибся. Почти что угадал ваш возраст. Я тогда подумал про себя, что вам, наверное, должно быть где-нибудь не меньше девяносто лет, а может быть, и больше. И я угадал тогда. Так оно и есть. Это уже, конечно, почтенный возраст. Мало кто доживает до такого возраста. Я вот, скорее всего, не доживу. А вообще вы знаете, Прасковья Васильевна, а мне сегодня, точнее говоря, уже вчера, исполнилось ровно сорок лет. Да. Такой вот у меня юбилей вчера случился. Хотя говорят, что сорок лет не отмечают, но я отмечал. Один отмечал. И знаете где? В «Литературном кафе», Прасковья Васильевна, которое на Невском расположено, прямо на берегу реки Мойки. Ну, вы-то уж его точно знаете, вы же коренной житель Петербурга. Помните, вы сами рассказывали об этом вашим постояльцам, которые жили у вас до семейной пары из Ставрополя. А когда вы рассказывали, я тогда на кухне себе обед разогревал и все слышал. Не подслушивал, конечно, ни в коем случае, вы не подумайте, но просто слышал случайно….

Не успев договорить, Мышкин услышал, как где-то на улице что-то глухо бухнуло. Иван бросил беглый взгляд в сторону окна и увидел, как темное морозное небо вдруг озарилось яркой вспышкой новогоднего фейерверка. Вслед за первым выстрелом послышался второй, затем, через несколько секунд, третий, четвертый. Пальба продолжалась довольно долго. И все это время Мышкин смотрел через окно за тем, как взлетают из-за соседних домов искристые полосы и как в один миг они на большой высоте превращаются в яркие, разлетающиеся по разным сторонам разноцветные звезды.

При каждом взрыве яркие вспышки салюта озаряли комнату и освещали покойную.

Иван Семенович стоял возле окна и молча наблюдал за чьим-то торжеством. А позади него, молчаливо и кротко, лежала она – мертвая старушка, уже не обращавшая никакого внимания на происходящее.

Постояв так несколько минут, Мышкин вернулся на свое место возле стола, тихонечко сел на стул и продолжил свою беседу.

– А я вот, Прасковья Васильевна, из глубинки к вам приехал. Да, думал отдохнуть в Северной столице. Развеяться хотел. Только вы не подумайте, что я просто так, как турист приехал. Совсем нет. Я боль душевную прогонять приехал. Боль во мне сидит огромная, не вмещающаяся в мою сущность. Может быть, поэтому я и не рассказывал вам про себя ничего. Не хотелось ничего говорить, объяснять. Сидел я все это время, словно птенец в скорлупе. Закрыться хотел, спрятаться ото всех. Хотя зря, что не рассказывал. Теперь я уже точно знаю, что зря. А что я теперь могу поделать? Вы вот взяли и умерли.

Произнеся эти слова, Мышкин вновь остановился и задумался.

– Да-а-а-а-а, – протяжно произнес Иван Семенович после небольшой паузы, – а вот если посмотреть сейчас на меня со стороны, так это что же получается? А получается, – сам отвечая на свой вопрос, продолжил Мышкин, – что сижу я сейчас один-одинешенек в пустой квартире в Петербурге и разговариваю с покойной. Мягко говоря, это немного странно. Хотя с другой стороны, кому еще на этом свете я могу рассказать о своей боли? Да в сущности никому. Совершенно никому нет никакого дела до других. Люди, они ведь как, сразу наигранно жалеть начинают, сочувствовать, делать вид. А мне не нужно этого. Мне нужно, чтобы меня просто выслушали. Выслушали внимательно, не перебивая и не сочувствуя. Но люди не могут так. Они начинают охать и ахать, бросаться утешать и говорить дежурные, ничего не значащие слова. А что на самом деле происходит в их душе в эту минуту, когда они с тобой разговаривают и делают унылое лицо, совершенно определить невозможно. А может быть, глубоко в душе они даже радуются твоему горю. А что? Это вполне даже может быть. Да и вообще, скорее всего, это именно так и есть. Разве людям может быть плохо от чужого горя? Нет, не может быть. Ну, если только очень редко. Почти никогда. Так зачем же тогда раскрывать свою душу перед стеной чудовищного непонимания и тайных насмешек? Можно ли излечить душу эликсиром безразличия и фальши? Нельзя. А мне ведь нужно поделиться своим горем, выплеснуть его наружу, вывернуть себя наизнанку, для того чтобы ожить.

Иван Семенович облокотился на спинку стула и вытянул вперед ноги, устроившись поудобнее. Прасковья Васильевна была хорошим слушателем, и Мышкину казалось, что она действительно слышит и понимает его. Кто знает, а может быть, это действительно было именно так.

– А я вам ведь не рассказывал, Прасковья Васильевна, – тихо говорил Мышкин, еле шевеля в темноте губами, – что у меня жена была – Варечка. Но она вот тоже, как и вы, взяла, да умерла. Но вы-то, Прасковья Васильевна, можете теперь с ней встретиться, так и передайте ей, что я до сих пор ее очень люблю, и что скучаю, тоже ей передайте обязательно. И еще скажите ей, что в моем сердце она живет до сих пор, и будет жить всегда. А все-таки прав Пушкин, что ни говори. Это ведь его слова:

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…

Это значит, пока человека помнят, он жив. А я вот всегда буду помнить свою любимую Варечку, и поэтому она будет жива, пока жив я сам. И вас, Прасковья Васильевна, я тоже буду помнить, обязательно буду. Да и вообще, что я вам все тут говорю, говорю… Я вам сейчас лучше прочитаю про свою Варечку и про себя прочитаю, и вы тогда сразу поймете, какой она замечательный человек, моя Варечка. Я же вам еще не говорил, что я уже многие годы веду дневник и записываю в него все важные события своей жизни. Я когда надолго уезжаю, то всегда беру его с собою, чтобы записывать. Вот и в этот раз я тоже его взял. Сейчас, подождите минуточку, пожалуйста, я его принесу, и вы все узнаете про меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.