Сергей Богатков – Тоска (страница 4)
Иван Семенович подошел к холодильнику и достал из него уже давно открытую бутылку водки, налил себе стопочку и поставил бутылку обратно. Одним глотком он опустошил стопку и закурил. Тлеющий табак и сигаретная бумага приятно потрескивали.
Когда сигарета потухла, Мышкин осторожно открыл дверь комнаты, где находилась покойная Прасковья Васильевна, и вошел внутрь.
Она лежала на кровати в своем стареньком темно-вишневом платье. Из-под платка на голове выбивалась прядь седых волос и небрежно спадала на глаза. Левая рука ее была согнута в локте и находилась в районе живота, а правая тянулась прямо вдоль тела. Ноги до пояса были укрыты тонким одеялом, и со стороны могло показаться, что старушка только что заснула.
Невесомая плита лунного света, пробравшегося сквозь тюлевую занавеску, косым углом накрывала покойную, мягко освещая ее лицо, часть тела и правую руку. На стене абсолютно недвижно застыла мертвая тень, в точности повторяющая контуры лица Прасковьи.
Ее лицо казалось спокойным и умиротворенным. Оно походило на лицо человека, который долгое время ощущал сильную боль, мучился, стонал, и вдруг боль внезапно исчезла. И в такой момент человек способен испытать чувство потрясающего блаженства и эйфории, чувство полной безмятежности и покоя.
– Наверное, ей сейчас хорошо, – подумал про себя Иван и сел на стул напротив кровати.
Прасковья выглядела точно такой же, как и при жизни, с плотно закрытыми и немного улыбающимися губами. И лишь ее нос немножечко заострился.
Иван протянул руку, чтобы поправить на голове Прасковьи прядь спадающих на закрытые веки волос и случайно дотронулся до ее лба. Потусторонним восковым холодом повеяло от покойной. Иван быстро отдернул руку. В этот момент от резкого движения под ним скрипнул старый стул, и этот неожиданный звук, раздавшийся рядом с мертвым телом старухи, лежащей в освещенной луной комнате, ужаснул его своей чудовищной силой. У Мышкина бешено заколотилось сердце, он поднялся и, не сводя глаз с лица покойной, спотыкаясь, задом вышел в коридор и тут же направился на кухню, где снова открыл холодильник, допил остатки водки и выкурил подряд несколько сигарет.
Все это время он постоянно думал о том, что ему на глаза стала подозрительно часто показываться смерть. За сорок лет своей жизни Иван неоднократно видел покойников, но до сих пор не мог привыкнуть к этому зрелищу. Он хорошо помнил, как в далеком детстве похороны в деревне являлись для них, деревенских мальчишек, не каким-то печальным событием, но лишь шокирующим воображение развлечением. Иван вспоминал, как они с товарищами, Женькой и Славкой, во время траурных процессий, проходивших в деревне, всегда бегали посмотреть на покойника. Это было одновременно и страшно, и интересно. Вид смерти всегда настолько необычен, что никогда не может полностью уместиться в сознании. Особенно отчетливо это проявлялось тогда, когда покойником вдруг становился знакомый человек, с кем ты вот только лишь вчера или даже сегодня еще разговаривал, общался, обсуждал что-либо, а сейчас, в эту минуту, он уже лежит перед тобою, мертвый и совершенно безучастный к тому, что происходит на земле. Таким странным и необычным казалось это зрелище. И они, эти маленькие деревенские сорванцы, смотрели. Смотрели во все глаза и даже с некоторым смущением, с некоторой неловкостью оттого, что человек, лежащий в гробу, еще совсем недавно, буквально только что, стоял рядом с ними, жил так же, как продолжают жить они, но теперь он умер.
– Его тело продолжает находиться рядом с нами, – думал Иван, стоя рядом с родственниками покойного, – но живого человека уже нет. Его уже нет, но тело все еще здесь, рядом. Вот оно, лежит прямо передо мною. К нему можно подойти, дотронуться. Внешне он все еще такой же, но дотронуться уже страшно. Еще вчера было не страшно, а сегодня невыносимо страшно и только лишь потому, что человек этот умер. Когда человек жил, то никто не боялся поздороваться с ним за руку, а теперь он умер, и все уже боятся даже прикоснуться к нему.
Такой вот необъяснимый, генетический страх. Практически каждый человек видит в своей жизни покойников. Вот попробуй и ты, читатель, представить себе, что стоишь сейчас рядом с другими людьми и вместе с ними смотришь на покойника. Что ты видишь помимо недвижного тела? Ты видишь потустороннее безмолвие, видишь саму смерть и чувствуешь ее холодное дыхание. В этот момент ты оглядываешься, а вокруг тебя стоят живые люди. И ты понимаешь, что ты тоже жив, что ты живешь вместе с ними, и что ты будешь еще жить очень долго. Но ты не можешь оторвать свой взгляд от покойника. Он пугает тебя и обвораживает одновременно. Ведь он уже там… а ты только идешь туда. Но насколько долгим будет твой путь? Вот в чем вопрос!
– Неужели и я тоже, – думал тогда еще маленький Ваня, не отводя глаз от покойника, – буду когда-то также лежать в гробу, а вокруг меня, точно так же, как я сейчас, будут стоять люди и смотреть на мою смерть. Смотреть с жалостью и любопытством. Я не хочу, чтобы на меня смотрели. Мне неловко это чувство, мне стыдно так лежать перед всеми мертвым. Может быть, и ему, покойнику, сейчас неловко, что на него все смотрят. Но все смотрят, и я тоже не могу отвести от покойника своего взгляда. Мне любопытно.
Да, именно любопытство к смерти чужого человека намного сильнее, чем скорбь по усопшему. Людей, словно магнитом, тянет к неизбежному. Людей влечет вид чужой смерти.
Несколько лет назад Иван Семенович побывал в отпуске в небольшом чешском городке Кутна Гора, где со времен Средневековья сохранился не очень большой склеп Костница, набитый человеческими костями и черепами нескольких тысяч (!) умерших когда-то людей. Из этих костей и черепов сделана большая люстра, подсвечники, цепи, вазы, большой династический герб и другие предметы интерьера. И находясь в этой Костнице, Иван прочитал табличку с философской надписью, которая гласила: «Те, кто сейчас Вы, были и мы, а те, кто сейчас мы, будете и Вы!». И это истина в последней инстанции!
Тогда на Ивана эта надпись произвела очень сильное впечатление, и он запомнил ее на всю жизнь. И теперь, спустя годы, когда ему доводилось видеть покойников, он всегда вспоминал ту надпись и у него непроизвольно возникали мысли о бренности существования и неизбежности смерти.
Вот и теперь, неожиданно столкнувшись со смертью Прасковьи, Ивана вновь посетили подобные мысли.
Мышкин глянул на часы у него на руке. Стрелки показывали третий час ночи. Хмель вновь закружил его голову и немного притупил страх. Спать ему совершенно не хотелось. Настроение стало подавленно-философским, и он, набравшись смелости, вновь вошел в комнату к покойной.
Прасковья лежала все так же. И лишь косая плита лунного света, немного изменив свое положение, иначе осветила ее лицо. Теперь, глядя на покойную из коридора, казалось, что она улыбается во сне.
Тень от лица Прасковьи, лежащая на стене, тоже изменилась, необычно вытянув вперед ее лицо и даже немного приподняв голову.
– Освещенные светом луны, покойники выглядят спящими, – почему-то подумалось Ивану, и он, пододвинув к стоящему возле окна столу свой скрипучий стул, уселся на него и положил руки себе на колени. В этот момент хмель немного пошатнул его естество, и он инстинктивно выставил вперед для упора левую ногу, облокотился на нее локтем и подпер ладонью голову, приняв при этом задумчивую позу.
– Ну что ж так, Прасковья Васильевна, – начал очень тихо говорить Мышкин, и его голос глухо заполнил собою полутемную комнату, – неудобно как-то получилось, честное слово. Ну что же вы так, прямо сегодня-то? Взяли вот прямо так и умерли. Я ведь вам еще даже не успел и про себя как следует рассказать. Вы же меня, Прасковья Васильевна, часто об этом спрашивали, а я все молчал, все не хотел как-то о себе говорить, все больше вас слушал. А вот и зря. Теперь понимаю, что зря. Надо было вам о себе все рассказать. Я знаю, вы человек добрый, отзывчивый, да и советом помочь можете. А я все не рассказывал. Я знаю, что вы хотели бы послушать про меня. Вы, может быть, и жильцов поэтому к себе пускаете, чтобы поговорить с кем-нибудь, пообщаться по душам. А я мало разговаривал. Я вообще не очень разговаривать люблю. Все больше думаю, мыслю. Вот.
Мышкин опустил голову, продолжая поддерживать ее рукой, немного притих и о чем-то задумался. После небольшой паузы, он начал говорить вновь.
– А в этот раз очень нехорошо все-таки получилось. Я ведь очень хотел вам про себя рассказать, потому что чувствовал, что вы человек хороший, добрый. Вот прямо после дня рождения и хотел рассказать. А иначе оно что же получается? Живу я у вас уже которую неделю, а вы обо мне так ничего и не знаете совсем. Вы даже об этой паре из Ставрополя, что позавчера съехала, больше знаете, чем про меня, хотя они у вас всего-то четыре дня и погостили. А я вот уже несколько недель живу, а вы только и знаете, что мое имя, да и адрес прописки.
Мышкин поднял голову с затекшей руки, неуклюже покопался в кармане своей куртки, лежащей рядом на столе и, нащупав пачку сигарет, извлек из нее одну сигарету.
В этот момент в окно дунул сильный порыв ветра. Он открыл внутреннюю часть форточки, а она, в свою очередь, ударившись о вторую дверцу, открыла и ее. В комнату ворвалось несколько снежинок, одна из них медленно опустилась прямо на лицо покойной, игриво поблескивая в свете луны.