Сергей Бережной – Штрихи к портрету войны (страница 3)

Прошёл час. Рация захрипела, откашлялась, распорядилась дойти до Красного Хутора, остановиться и ждать команды. Выполнили не спеша, словно прогуливаясь вразвалочку по набережной. На перекрестке у околицы села вновь остановились перед железной дорогой и замерли в ожидании, выключив свет: решили соблюдать светомаскировку. Ждали команды, но рация молчала, только индикатор подмигивал красным.

– Ишь, гад, клеит, соблазняет, обидеть норовит. – Майор кивнул на мигающую лампочку рации, достал сигареты и приоткрыл окошко. – Глуши мотор.

Позади остался Валковский, впереди тускло размывал ночь уличный фонарь Красного Хутора. Холодный, морозный воздух ворвался в салон, нырнул под ноги и медленно пополз по полу, обволакивая ноги. Сидевшие сзади спецназовцы заёрзали, вжимаясь в спинки сиденьев и пытаясь сохранить тепло.

Машины, как обычно, сгрудились в кучу, как овцы, головами к центру. Где-то хлопнула дверца, заалели огоньки сигарет, говорили тихо и неразборчиво. Гончар вздохнул: бестолковщина как отличительная черта армейской организованности. Стадо баранов, которое умнеет, когда им волк кровь пускает.

– Слушай, командир, мы ведь на самой высокой точке остановились. С Казачки увидят – и арта разберёт нас в один миг, – между затяжками негромко заметил Гончар.

Ротный покрутил головой, осматриваясь: ночь по-прежнему темна, даже оставленный в полукилометре хутор растворился, справа низинка вдоль речушки – там уже Украина и до границы меньше километра. А вот тусклый фонарь на столбе на окраине села – неплохой ориентир для арты.

– В штабе здесь определили место встречи. Стратеги, – проворчал он и выбросил в окошко сигарету. – Хотя сказали, что войны не будет – маленький договорнячок, стопочку на брудершафт – и по домам разойдёмся. Возвращаемся. В два ночи должны подойти три танка. В шесть часов начнётся артподготовка, в семь мы должны быть у границы, в восемь – пересекаем. Поехали обратно. Ты прав: здесь мы, как чирей на заднице.

Всей колонной вернулись к Валковскому, но в хутор въезжать не стали, а опять столпились у околицы. «Ну привили же нам стадность за годы советской власти, да так крепко, что новое поколение прихватили её на генном уровне», – мелькнуло у Гончара, но говорить ничего не стал: нечего лезть со своими советами к командиру и повторять то, что уже было сказано полчаса назад.

Ротный выбрался из «тигра», размялся, позвал проводника:

– Дальше пойдёшь вон на том «тигрёнке». Будешь показывать дорогу, а то забурятся куда-нибудь.

Гончар забрал рюкзак, подошёл к машине, заглянул в салон: бойцы спали, прижавшись друг к другу. Будить их он не стал, лишь втиснул свой рюкзак между ними, а сам забрался в кабину стоявшего рядом КамАЗа.

На улице было мерзко и, несмотря на лёгкий мороз, сыро и туманно: метров до ста видимость, ветер пробирал до самых костей и норовил прокрасться под бушлат. Резвится, шалун, выгоняет тепло, выхолаживает. Рядом расположились артиллеристы, но разобрать, что за системы у них, из-за тумана было невозможно.

По кабине разливалось тепло, негромко урчал двигатель, и Гончар задремал. Проснулся от рыка и лязга: подошли обещанные танки, опоздав на целый час. Силуэты едва прорисовывались в темноте и было ощущение надвигающихся огромных чудовищ. Они долго выбирали место, где бы разбить своё становище, потом, сгрудившись за обочиной, угомонились, и обвалилась тишина.

Он попытался вновь заснуть, но сон уже ушел. Ворочался, устраивался поудобнее, и мысли тоже ворочались, тяжелые и совсем не радужные. Гончар вздохнул: ну, зачем нужно было людей гонять по холоду, вымораживая остатки тепла, вместо того чтобы дать отдохнуть, согреться, накормить горячим завтраком или хотя бы чаем и уже с места базирования бросить на рубеж атаки. За полчаса и адреналин бы не захлёстывал, и волнение улеглось бы, и сознание выкристаллизовалось бы…

Вылез, закурил, взглянул на часы: половина шестого утра. Остатки полудрёмы улетучились. Через полчаса должна начаться артподготовка, а значит, для кого-то оставались последние минуты жизни. И всё же не верилось, что это случится: постоим, как весной две тысячи четырнадцатого, и разъедемся.

На востоке занималась заря, багрово-кровавым узким клинком располосовавшая горизонт. Сабля в крови. Плохое знамение. Губы прошептали: «Спаси и сохрани», и рука машинально потянулась ко лбу, но от плеча опустилась: будь что будет, если правое дело, то Господь и так хранить будет, ну а если нет, то просить помощи у Бога не стоит…

Экипажи уже проснулись, кто-то курил, кто-то справлял нужду, кто-то жевал прихваченный с собою сухарь. Несколько минут – и заря заалела, поблекла и расползлась по горизонту в длину и ширину, пожирая ночное небо и перекрашивая его в тусклую серость.

Неожиданно грохот, рев и вой разорвали рассвет, и следом через несколько секунд вырос частокол разрывов на сопредельной стороне. Ну, вот и всё. Началось. Теперь дороги назад нет, отрезали её, и остаётся только вперёд. Он ждал этой минуты, ждал все десять лет, но теперь не было ни радости, ни внутреннего подъема. Скорее опустошение.

Он автоматически взглянул на часы: шесть пятнадцать. Хорошо, хоть не в четыре утра, а то бы сравнение было не в нашу пользу. Хотя и так будут твердить о внезапном и вероломном нападении. К чему всё это? Спектакль, увертюра устрашения, а по-большому счёту глупость несусветная. А еще показатель слабости. Если в Крыму обошлось практически без стрельбы и крови, и это была демонстрация устрашающей мощи армии, то вот эти стрелялки – наоборот.

Ротный зычно крикнул:

– По машинам!

Гончар нырнул в закреплённый за ним «тигр», примостился по правому борту за спиной старшего. Тот с улыбкой протянул руку:

– Димон, старший прапорщик. Прапорщик в иерархии императорской армии – знаменосец, а значит, впереди всех идёт.

– Ага, на камбузе, – съехидничал сидящий рядом с проводником сержант. – Пайки лишу, – лениво огрызнулся Димон. – А тебя как звать-величать?

– Владимир. Ваш проводник.

– Значит, дядя Володя, – подытожил прапорщик и толкнул водителя в бок. – Спишь, что ли? Давай-ка двигай в голову.

Они стали во главе колонны из «тигров» и КамАЗов, замыкали танки, и в хвосте поплелась машина разграждения.

Ожила рация и голосом ротного прохрипела:

– Скорость сорок километров, дистанция тридцать метров. Вперёд!

«Тридцать – маловато, – подумал Гончар. – Смотря какая реакция у водилы, а то запросто въедет в корму впереди идущего. Ну, а если крыть минами начнут, так как раз одной на пару машин хватит».

При въезде в Наумовку ротный приказал сбросить скорость до двадцати километров – «коробочки»[12] отстают.

– Сорок километров не выжимают, а на биатлоне летали котами наскипидаренными, каскадёры хреновы, – проворчал прапорщик. – Не торопятся. Голову даю на отсечение: как только припечёт, так они сразу рванут в тыл с крейсерской скоростью.

В Красном Хуторе в конце улицы стояли мотолыги с пехотой, танк Т-82 и ИМР[13], которые перед селом обошли «тигрят» по целине. Машина разграждения в несколько приёмов сделала заезды на полотно железной дороги с обеих сторон и, перевалив через полотно, отползла в сторону, освобождая дорогу.

Гончар взглянул на часы: семь утра. «Тигр» пошёл первым, неторопливо и без проблем перевалил через «железку», но идущая следом машина скользнула вправо и медленно сползла с насыпи. Высыпавшие из салона спецназовцы споро зацепили трос, и «тигр» Димона перетащил её через насыпь. Следом двинулась колонна, вытягиваясь в цепочку, перевалила через «железку» и двинулась вдоль неё в направлении границы. Вслед за «тиграми» шёл танк, следом мотолыги, опять танки и в хвосте тяжело урчала машина разграждения.

В полусотне метров до «ленты» колонна остановилась. От насыпи на восток поле перечёркивала сетка зелёного цвета, уходящая к Симферопольской трассе. Напротив, с украинской стороны тянулся сначала ров, по краю огороженный забором из металлической сетки, вдоль которого тянулась запорошенная снегом грунтовка. С украинской стороны в полусотне метров параллельно им через всё поле тянулись окопы.

У нашего забора суетился пограничник, что-то поправляя и громко сетуя, что понаехали тут всякие, сейчас разнесут нахрен ограждение, а ему потом восстанавливать. Рация вновь захрипела голосом ротного: велел забрать разведгруппу, которая зашла на ту сторону ещё с вечера. «Тигр» рыкнул и двинулся к пограничной вышке, возвышавшейся метрах в трёхстах. Около неё притоптывали берцами и похлопывали себя по бокам и спине трое разведчиков в мокрых и грязных маскхалатах, изрядно перемёрзшие. Со стороны казалось, что они лихо отплясывают какой-то диковинный индейский танец. Машина мягко подкатила к ним, распахнулись дверцы, и они буквально запрессовались внутрь салона. Старший группы, чертыхаясь, сказал, что вылазили всю округу до самой Казачки[14], никого не нашли и что всё можно было бы прощупать беспилотниками. Разведчиков довезли до Красного Хутора и высадили у школы, где их уже поджидал командирский уазик. Распрощавшись, вернулись к колонне, по-прежнему маявшейся у ограждения, и заняли своё место в голове колонны.

Из машины никто не выходил. Сидели молча, даже не курили, и лишь Димон хрустел сухариком. Время тянулось занудно и бестолково. Чего выжидали? Канонада давно стихла, а команды на штурм всё не было. Томительно тянулись минуты ожидания. Остатки тумана, осевшего вдоль заболоченной старицы справа от железной дороги, рассеялись. Висела непривычно тревожная тишина, и даже хуторские собаки не устраивали утренней перепалки, молчали и куры.