Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 64)

— Один уже был с медалью «За отвагу» — воевал что надо, труса не праздновал, отличался храбростью, а здесь сломался. Пил беспробудно все дни, приехали забирать «невозвращенца», так он медаль выбросил в окно и кричит, что обратно не вернётся. Жаль мужика. — Комдиву неловко, но жизнь есть жизнь, ничего не поделаешь. — Второй тоже парень отчаянный, вот и представили, а оно вишь как. Мама его говорит, что пьёт и плачет, пьёт и плачет. Просила не забирать. Думаю, пройдёт, так что медаль пусть пока в штабе полежит.

Снимать блиндаж с пулемётом Витя запретил: а вдруг по виду посадки за амбразурой опознают позицию. А сам процесс награждения толком снять не удалось: окоп узкий, спина у бывшего старшины широченная, а Серёга с камерой позади него.

Обратно двинулись вдоль кромки поля с былками подсолнечника. Метров через триста упали первые мины, потом стали ложиться всё плотнее и плотнее. Почти километр где ползком, где перебежками, но выбрались из зоны обстрела. Вернулись засветло, усталые, взмокшие под брониками, но какие-то другие, словно обрели что-такое, чего нет у других. Словно эти разрывы содрали какую-то окалину и на белый свет смотришь уже иначе.

С Северодонецком придумал Женя Бакало. Ехал он в Лисичанск, но уговорил его завернуть к Наталье Ивановне — проведать одинокую и пожилую женщину, передать фрукты, выслушать. Порою именно выслушать в большей степени необходимо, нежели продукты доставить: духовное всё-таки превалирует над материальным, хоть и дедушка Маркс решительно против. Но немецкий еврей прагматичнее славянина, не ровня ему, потому и не понять ему непредсказуемую и мятущуюся славянскую душу.

Женя родил в Северодонецке идею Детского досугового центра патриотического воспитания и начал создавать его с нуля. Три десятка лет город, как и вся Украина, был лишён русской книги, русских фильмов, русского слова. Русская культура перекочевала в домашние библиотеки. Успело вырасти целое поколение, у которого стирали генетическую матрицу русскости. Теперь не потерять бы следующее, которому без помощи извне толком не разобраться в своей истории.

При въезде в город слева храмовый комплекс и кладбище, на котором целый ряд свежих крестов. Может быть, здесь лежат отцы и братья тех мальчишек и девчонок, которых мы взялись вернуть в русскость? Кем они вырастут? Мстителями? Или с ущербным осознанием побеждённых? Нет, они должны жить с убеждением, что произошёл страшный эксперимент над сознанием живущих на территории, называемой Украиной. Что требуется раскодировать тончайшую ткань сознания, чтобы они не воспринимали Россию врагом. Не только это надо сегодня, здесь и сейчас — нашим детям и внукам надо, потому что топорно сделанное в феврале будет еще долго аукаться в поколениях.

Женя пошёл в администрацию. Пошёл полпредом великой страны, уполномоченный… Белгородским отделением Союза писателей России и Союзом белгородских литераторов. Да, самодеятельность. Да, кустарщина, но мы это делаем! Привезли книги, художественные и мультипликационные советские (!) фильмы, настольные игры. А ещё привезли веру, что теперь они не одни.

Всегда коробили эти обязательные снимки с гуманитаркой — обязательная раздача под объектив камеры, обязательные слова благодарности, обязательный перечень переданного. А ещё закрытые лица бойцов. Своего лица никогда не скрывал, как и имени. Мои друзья — тоже. Здесь чуть ли не директивный запрет на съёмки лиц. Почему? Зачем?

— А это чтобы родных не доставали. У нас своих укроповских уродов хватает, затихарившихся, выжидающих. И потом, а если в плен попадёт? Тогда хоть поваром назовётся или конюхом, — объяснял мне один штатный замполит, то есть офицер по работе с личным составом.

Вроде бы и прав, а всё равно что-то в этом от лукавого. Правое же ведь дело делаем, так чего лица прятать?

Мы встретились с ним ещё летом прошлого года. Причём совершенно случайно: их батальон «Рысь» стоял неподалёку за Изюмом. Впрочем, большинство встреч в жизни случайны, а на фронте особенно, хотя, с другой стороны, закономерны, поскольку на войне мы оказались отнюдь не волей случая.

Точёное лицо напоминало лица героев фильмов про индейцев периода моей молодости с неизменным Гойко Митичем — Главным Индейцем Советского Союза. Широкоплечий, поджарый, не в меру загорелый, в распахнутом вороте десантный тельник, разгрузка, ремень автомата переброшен через плечо — всем своим видом он выражал уверенность и силу.

Встреча была мимолётна: у командира «Рыси» Илима уточнили какие-то детали, а он молча стоял рядом, внимательным острым взглядом прощупывая нас. Даже не познакомились, лишь молча пожали друг руки при встрече и также молча при расставании. Уже когда он уехал по своим делам, комбат вспомнил:

— Чёрт возьми, мой зам тоже белгородец. Заморочили вы мне голову, не познакомил вас. Он мужик интересный, американский индеец по крови, а теперь вот белгородский индеец. Ну, дай бог, ещё свидимся.

Не довелось тем летом больше пересечься ни с Илимом, ни с нашим белгородским индейцем. А в феврале раздался звонок. Незнакомец представился, сослался на Колю Резникова, давшего мой номер, попросил встречу. Хотя его имя ни о чем не говорило, как ни силился вспомнить, перебирая все имена, застрявшие в памяти, но на встречу всё же согласился.

Я его узнал сразу: он мало изменился, разве что был одет в гражданку. Точёное лицо, крепкое рукопожатие, пронзительный взгляд карих глаз.

— Александр Чевола, капитан ВДВ в запасе, батальон «Рысь». Списали по чистой. Теперь вот ищу работу.

Когда началась СВО, он работал в Москве на фирме. Сразу же пошёл в военкомат, но брать в армию отказались: возрастом не вышел, шестидесятилетний рубеж перешагнул. Никакие уговоры не помогли. Предложил военкому дать кого-нибудь из молодых офицеров, чтобы потягаться на любой дистанции, но военком отмахнулся: нечего здесь турниры устраивать, сказал «нет» — значит, «нет».

Бывший подполковник был упрям, поэтому поехал в Луганск. На автовокзале подошёл к двум военным, с ходу сказал, что хочет воевать, и попросил помочь попасть в какую-нибудь часть. Так и оказался в батальоне «Рысь».

Начинал рядовым, но через неделю его пригласил комбат:

— Ну-ка, братец, давай-ка начистоту: ты кто?

Пришлось рассказать, что служил в десанте, потом в бригаде спецназа в Монголии. После расформирования уехал к себе на родину, в Грозный, был заведующим клубом — другой должности в развалившейся стране для боевого офицера не нашлось. Потом полыхнула Чечня, война, дом разрушили при бомбёжке, в двухтысячном демобилизовался и с семьёй перебрался в Белгород.

Так он стал замкомбата.

Чевола — индеец, точнее, серый — так индейцы называют полукровок. Отец у него индеец из племени Оглала народа Лакота, что в Южной Дакоте, потомственный вождь общины Старое Ожерелье, волею судьбы оказавшийся на просторах России, а мать — терская казачка.

В четырнадцать лет прошел обряд Хамблечхие — Поиск Видения. Это когда юноша становится мужчиной, приобретает духа-покровителя и получает взрослое имя. Так Александр Чевола получил индейское имя Маленький Танцующий Ветер. Наверное, потому, что он был стремительным, как ветер, с легкостью обгонял не только сверстников, но и взрослых. А еще его дядя Железный Пёс приучил терпеть боль и никогда не просить пощады.

В сентябре под Изюмом, через месяц после нашей встречи, он получил контузию. Они возвращались из штаба бригады, когда на лесной дороге попали под обстрел. Мина свалила сосну, которая перекрыла дорогу. Выскочили, оттащили её на обочину, и тут Чевола увидел еще одну, небольшую, в две руки толщиной. Ухватил за комель, поднял, понёс, но взрыв разорвавшейся рядом мины бросил его на торчащий из земли пень. Удар пришёлся в пах. От страшной боли потерял сознание, очнулся уже в машине. Четверо суток его не могли отправить в госпиталь, а когда привезли, то фельдшер развёл руками:

— Здесь я помочь не в силах. Надо в Луганск, нужна срочная операция.

В Луганской областной больнице уже стали готовить к операции, но, узнав, что он неместный, велели ехать в Белгород:

— В России медицина лучше, там и оборудование, и медикаменты, а у нас…

От удара камень попал в мочеточник, перекрыв его. Боль адская, но Чевола терпел — он же индеец, он не имеет права показывать боль. И он терпел всю дорогу от Луганска до Белгорода, трясясь в автобусе и едва не теряя сознание от нестерпимой боли.

К чему всё так подробно рассказываю? А потому, что этот белгородский индеец вызывает у меня бесконечное уважение.

Индейцы племени Оглала из Южной Дакоты зовут его к себе: его отец был почётным вождём, стало быть, и он тоже почётный вождь. Только бывший спецназовец говорит, что томагавк войны зарывать рано, пока нечисть правит миром.

В частных и не очень беседах обсуждается с разной экспрессией тема наших мобилизованных, хотя они просто военнослужащие российской армии, а не ущербные «мобики». Очередная волна стенаний: их используют как мясо; обещали, что будут охранять объекты на освобождённых территориях, а их бросили на штурм укреплений; по ним стреляют, а у них одни только автоматы; страдают от голода, отсутствия воды и неустроенности; почему воюют наши мужья, а не контрактники и т. д. Есть ещё новая фишка: гуманитарка не попадает адресатам, а продаётся на рынках. Офицеры повально пьют и… матерятся (!).