Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 58)
Утром позвонила Снегурочка — Вера Петровна Кобзарь: готова разгружать фуры. Есть ещё женщины в русских селеньях! Откликнулись Женя Бакало и Миша Вайнгольц, который привёл росгвардейцев и курсантов клуба. Отозвался комбат — пятеро бойцов оказались весьма кстати. Друзья из Ракитного предложили свою помощь. Вот и собралось почти два десятка добровольцев — совсем немало, к тому же наглядная связь поколений: старшему — шестьдесят семь плюс, младшему — пятнадцать. Причём среди курсантов было три девочки, которые стояли на разгрузке в цепочке от начала до конца. Ненадёжными, как всегда, оказались всякие суперпатриотичные ветеранские организации. Разгрузить две фуры-длинномера — это не фунт изюма, тем более в рекордный срок — всего за три часа! Без стенаний, с шуточками-прибауточками, иногда с матерком, но сделали!
Теперь еще одна проблема — переправить всё за «ленту». Но лиха беда начало — справимся с Божьей помощью и с такими вот ЛЮДЬМИ слова и дела! Нас много, и мы едины! И никто, кроме нас!
Сегодня отвез вертолётчикам ПНВ[106], рации, планшет в другой город, а уже к вечеру для них же передал здесь три с лишним десятка сапог (минимальная температура от –15 до –45 °C) и семнадцать спальников. Конечно, совсем немного, но для подразделения аэродромной охраны на первых порах закроет потребность. Не просили, стеснялись, но в разговорах проскользнуло, что беда с одеждой — зимнее обмундирование и обувь покупают на рынке, разное по качеству и расцветке, вот и выглядят партизанами Ковпака. А ведь совсем немного-то и требуется, под сотню комплектов всего, которые наше заботливые тыловики из минобороны не поставили и поставлять не собираются до весны. Ну что ж, будем собирать теперь и на бушлаты тоже.
Кстати, сколько по госконтракту минобороны стоит простое цинковое ведро? Чуть под стол не свалился, когда сказали, что восемь тысяч рублей. Восемь тысяч! Стратегическое! Нано-ведро! В магазине в десять раз дешевле. А берцы? В магазине пять тысяч шестьсот рубликов, чиновники закупают по шестнадцать тысяч. Ну и так далее, и в том же духе. Но это так, к слову. Не считайте это критикой минобороны. Ни в коем случае! Это восхищение греховной человеческой алчностью! И наказуемой!
Донбасс — это всегда обретение. Силы духа. Уверенности. Новых друзей. По дороге в ЛНР ворчал и весьма нелестно отзывался о происходящем. Были к тому основания: знания умножают печаль.
В лесу под Кременной слушал командира, и на душе теплело. Молод, энергичен, умничка. Ориентируется мгновенно, принимает решение молниеносно, результаты — докладываются тут же: накрыли, уничтожили, захватили. Восхищается своими танкистами (приданными, по факту не его): выходят на сближение до трёхсот метров, точный выстрел, взрыв, горящий БТР, мгновенный уход. Снайперы, каких поискать. Отважные без меры и до безрассудства. Просит: напиши о них, сними видео, дам сопровождение в траншею, только расскажи.
Смотрю на него: шутит? Или сбрендил? Да вроде нет, серьёзно говорит и почти умоляюще. То, что какого-то там военкора укокошат, его не волнует. Главное, что будет написано о его ребятах. Спрашиваю: если накроют, то кто расскажет-то? Пожимает плечами: отказываешься? Отказываться нельзя, но особого желания лезть в пекло всё-таки нет. Вздыхает: ладно, ты своё уже получил, и обещает организовать встречу не в траншее, а чуть поближе. Замётано, следующий приезд всё сделаю, только кого же в операторы взять?
Примчались разведчики, доложили, бросился к планшету, и через минуту приказ полетел в эфир. Еще через пять обратный доклад: уничтожили. Для проверки поднял БПЛА: стопроцентное подтверждение. Губы тронула улыбка: молодцы, мужики, теперь пощупайте мне вот эту опушку. Разведчики развернулись на одном каблуке и мгновенно растворились в сетке нудного дождя. Из машины высовывается начштаба и сообщает: приказ прекратить огонь с полуночи 6-го и до 8-го числа. Командир нажимает тангенту и усмехается: огонь прекратить, работать в обычном режиме. В обычном — значит, за линией фронта разведпоиск, работа в «ножи», захват пленных. А наверху пусть умиляются тишиной и молчанием арты — спецуха знает, что делать.
«Мне бы руки развязали, так я бы давно Лиман взял», — цедит сквозь зубы командир. Это не бахвальство — он знает, что говорит. Он просчитывает врага на порядок вперёд. В дивизии давно слушают сначала его, а потом уже тех, кто выше. Артачатся, марку держат, но всё равно делают так, как он говорит. Результат — налицо, и уже комдив докладывает наверх о локальной победе на локальном участке. Мелочь, но приятно.
В штабе говорили, что к нему ездят учиться и вовсе не потому, что у него за плечами академия. Впрочем, оттуда он вышел не с красным дипломом: поставили «хорошо» со словами, что его фантазии управления войсками и на «четвёрку» не тянут. Оказалось, что «наставники» просто недоумки, не понимающие современного характера войны, но они по-прежнему в кабинетах, а командир в лесу под дождём. Улыбающийся, неунывающий, решительный, отчаянный, строптивый. Он умный. По-настоящему умный. Будущее армии, если одолеют серость и рутину.
Дождь моросил с самого утра, и мы промокли настолько, что уже не обращали внимание на хлюпающие берцы, мокрый броник, который становился всё тяжелее и тяжелее, и набухший бушлат. Мы пили чай (настой трав и хвои) в ресторанчике «Тигрёнок» (багажное отделение машины) и слушали командира: за двое суток они уничтожили усиленный батальон из Львова — больше полутысячи последышей Бандеры. Осталось двадцать шесть, которых уже знали поимённо по перехватам радио- и телефонных переговоров. Так вот эти уцелевшие твердили, что войну пора заканчивать, что русских всё равно никогда не победить и что самим давно пора двигать на Киев, потому что их враг не здесь, а там. Приятное прозрение и даже без радиопропаганды, что была в Красной армии в годы Великой Отечественной войны.
А вот пленный офицер из 93-й твердил, что русских надо убивать, потому что они недочеловеки, что война не закончится, даже если мы вернём им Крым и Донбасс, что Россия должна вообще исчезнуть с лица земли и что никогда настоящий украинец не будет жить на одной земле с русским. Матёрый, идейный до фанатичности.
С ним согласились: зачем щирому хлопцу жить с москалями? Нехай себе топает к Бандере…
Пообещал Надежде Петровне отвезти собранное библиотекой на фронт: медикаменты, упаковки воды, носки, конфеты и печенье, потом предложил, чтобы передали лично бойцам её сотрудники. Думал, откажется, ан нет, нашла добровольца, и вот уже едет с нами Оксана Оболонская. Господи, ну и дернул же меня кое-кто за язык! Хорошо, хоть что едет с нами Тата[107] — проверенная, надежная, любому мужику десять очков вперед даст. Спутники в общем-то не одобрили: женщина на корабле — к беде, только Витя Носов был спокоен. Уж он-то помнил, как в марте Тата приводила нас в чувство после возвращения из-под Харькова, как цыкнула и велела нюни не распускать. Ребята из разведки носы не воротили, но не одобряли, хотя из уважения не сетовали и не ворчали. Зато по возвращении из Кременной сменили гнев на милость, смотрели на наших женщин с восхищением.
По пути в Рубежном под близкие ухи и ахи орудий облачили их в бронежилеты, каска досталась Оксане. Сфотографировались, хотя примета не одобряет этого.
В лесу, где расположился штаб командира, было почти безветренно, пахло хвоей, было сыро, едва-едва сеял дождик. Штаб — это громко: «тигрёнок» с распахнутыми дверцами, в багажном отсеке термос с чаем, на переднем сиденье рабочий планшет. У Алабая несколько одновременно работающих раций. Командир собран, но улыбчив, вперемежку с командами сыпет шуточками-прибауточками. Присутствие женщин вдохновляет: в этом сосновом лесу появление женщин сродни чуду.
Где-то рядом взвыли «грады» — до чего же противный вой с подвыванием. Командир чертыхается: эта долбаная десантура ничего лучше не придумала, как палить отсюда. Сейчас смотаются, а укры лес и накроют. Однако сменить дислокацию не велит.
Минут через семь пришла «ответка»: загрохотало и рвануло метрах в двухстах, потянуло сгоревшим тротилом и закурился дымок — занимались огнём сосны.
Тата и Оксана потягивали чай из кружек, о чём-то говорили с угощавшим их бойцом и словно не слышали начинавшуюся «грозу». Даже если и слышали, но виду не подавали под стать окружающим.
Так, чтобы наши женщины не слышали, командир едва слышно процедил:
— Сматывайтесь.
Мило попрощались, обещали ещё приехать, отчего у Алабая дёрнулась щека, и он замотал головой, словно говоря: избави Боже, только не это.
Загрузились в «бусик», двинулись на выезд, но на развилке дорог остановились: надо было дождаться курян, с которыми договорились о встрече, хотя решение никак не проходило по разряду разумности.
С земляками встретились на окраине Рубежного. Где-то рядом захлёбывался крупнокалиберный пулемёт, ему вторила скорострельная пушка — то ли БМП, то ли «зушка».
Они подъехали на хламе под названием «Нива». Нет, не подъехали — приволоклись. Посмеиваясь, вылезли, подошли, обнялись. Серёга сверкал золотым мостом (подозрительно тусклым, небось из рандоля, этого «цыганского золота»), Матвей щерил щербатый рот — половина зубов напрочь отсутствовала. Чумазые, только что с передовой, ещё возбуждённые и говорливые. Это пройдёт, это завсегда так бывает: распирает, что живы остались. Витя передал им какие-то железяки для их шарабана, коробку с сигаретами, простенький «квадрик». Я достал свою тээрку[108] и от щедрости души вручил им. Вот им не жалко — в дело пойдёт. Чёрт возьми: ну сколько мотаемся от Сватова до Кременной, даже бери больше — от самой «ленты» до Попасной, а белгородцев почти не встретил. Куда эти черти подевались? Витя подкалывает, что они третью линию обороны осваивают между Белгородом и Курском. Шутник: они, в отличие от его москалей, под Невским и Макеевкой с украми рубятся. Дай им Господь военного счастья!