Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 56)

Когда вечером поведал об этой встрече замкомбрига, тот усмехнулся:

— Нелегко вашему брату. Во-первых, за брехню вас только власть жалует, а мы нет. Во-вторых, такое напишут, что на голову не напялишь. Ну а если наснимают да в сеть выложат — жди прилёта. Поэтому я всю эту блогерскую борзоту, что под видом военкоров шарится, на пушечных выстрел не подпускаю, да они ближе и не лезут. — Он засмеялся. — Журналисту надо так извернуться и между струйками проскочить, чтобы комар носа не подточил: вроде и правду сказал, а по сути пургу прогнал, но ювелирно.

Он мужик дельный и даже мужественный: не каждый чужую вину на себя взвалит и воз без колёс на себе потащит. Замкомбриг, конечно, шутил, но с долей горечи: окопной правды он нахлебался вдосталь и этой похлёбкой делится ни с кем не желал. К чему душу травить под Новый год? Да и кому она нужна, эта правда?

— Видишь ли, нашим руководителям стоит обратиться к истории Февральской революции: как властная элита сдала царя-батюшку и рухнула держава. Сколько кровушки пролилось, прежде чем одумались и давай созидать, но какой ценой! А что касается твоего брата-журналиста, так он вообще между жерновами: о чём хочется рассказать и что дозволено. Как найти эту золотую середину?

— Не журналист я — писатель, а значит, свободен от работодателя. Я свободен, понимаешь? — попытался возразить я, но комбриг отмахнулся:

— Да какой на хрен свободен! Так прижмут, что пикнуть не успеешь. И потом, нужна ли твоя правда? Тут ещё бабушка надвое сказала, потому как и без неё тошно.

Комбриг был по-своему прав, и от сказанного им настроение резко пошло вниз. Мало-мальски объективная информация блокируется ведомственными запретами и Уголовным кодексом. Конечно, шатающихся в поисках «героического» там хватает и вечное «держи-хватай» с ними не очень-то проходит, но если всё выдаваемое ими за фронтовые сводки свести воедино, то получится весьма лубочная картинка. А иной, видимо, для минобороны и не надо, иначе у бравурного генерала окажется весьма неприглядный вид. Наверное, поэтому упорно вот уже десять месяцев не слышат в ведомстве Геннадия Тимофеевича Алёхина, твердящего о необходимости единого пресс-центра группировки. Хотя это ничего не изменит, в чём убеждён. Это я к тому, что эпоха военной журналистики закончилась: её задушила ведомственная политика. Ну а пропагандистскую функцию вполне успешно решают штатные «канальные» репортёры и блогеры. Не военкоры, именно репортёры, потому что выдаваемая в эфир пропагандистская хлестаковщина и мифология вполне устраивает провластные структуры.

А вот о Сладкове, о Коце, о тех, кто выдаёт незалакированную инфу в окопах, говорят с уважением. Понимают, как им тяжело прорваться сквозь выставленные рогатки, потому и ценят.

На блокпосте военная полиция долго изучала наши бейджики и дивилась, почему мы, во-первых, без броников, касок и спецназовского эскорта, а во-вторых, забрались туда, куда и разведка ходит крадучись. Стремительно материализовавшийся из вигвама (сооружение из снарядных ящиков с натянутым рваным тентом) кривоногий воин лет тридцати пяти, с огненно-рыжим ирокезом на голом черепе (не хватало только томагавка), со зверским оскалом потребовал назвать пароль. Конечно, если он и существовал в природе, то нам он был неизвестен, поэтому состоялась высокоинтеллектуальная беседа с использованием ненорматива, удовлетворившая «индейца», посланного в дальнее эротическое путешествие. Конечно, с нашей стороны — это наглость, но психологически выверенная: остальные бойцы скривились при его появлении. Удовлетворённый напутствием ирокез скрылся в вигваме, бойцы с удовольствием выкурили по сигарете (трубка мира), посетовали на своего «индейского» воина (ну что с этого придурка возьмёшь?!), настоятельно не советовали ехать в названное нами место и, не отговорив, пожелали успеха. С тем и расстались.

Когда показывают военкоров, мчащихся с ветерком на блестящих джипах, невольно завидуешь и машинам, и дорогам. Наш прошитый вдоль и поперёк осколками и пулями дуршлаг под названием «митсубиси» тоже шустр не по годам и состоянию здоровья, но ровненьких и гладеньких дорог от Кременной до Сватова (соответственно, до самой границы на севере и до самого Артёмовска на юге) нет от слова совсем. Воронки оспинами изуродовали дорогу, превратив её в малопроезжее направление. Даже выбранный судьбой «Соболь» — вездеход — и тот умудрялся зависать на мосту, бессильно крутя колёсами. А ещё спустя пару часов он сумел «разуться» — набившаяся под диск грязь выдавила резину, и воздух со свистом рванул на свободу.

При въезде в село блокпост. Бросив беглый взгляд на наши «корочки», боец лет тридцати пяти с мужественным лицом и лучистыми глазами даже с радостью уточнил:

— «АННА ньюс»? Сирийцы? А я вас помню. Только зря вы сюда — долбёжка полная.

— Так мы же уже другие, — с долей сожаления сказал я.

Действительно, другие. Повзрослели, да и Марата[105] с нами больше нет. Был бы — давно по окопам шарились бы, из горящих танков и бээмпэшек выскакивали бы…

Марат «джинсу» (постановочные кадры) не терпел — считал это недостойным военкора. Потому и работали мы всегда «вживую». Впрочем, там, в Сирии, да и на Донбассе в четырнадцатом, всё было совсем иначе. Ну да зачем этому симпатяге рассказывать, какие мы? Уж его-то не обведёшь вокруг пальца, он нутром «фанеру» чувствует. Хороший парень, глаза добрые, но очень усталые. Вообще усталость в глазах, в лице, в движениях чувствуется практически у всех.

Пять минут курим. Земля подрагивает от залпов арты. Где-то совсем рядом начинают взахлёб работать пулемёты, но их глушат уходящие пакеты РСЗО.

— Новый год скоро. Неужто без снежка придёт? Нет, снег нужен. С ним как-то теплее и светлее на душе. — Боец аккуратно бросает окурок в гаубичную гильзу.

И тут я с удивлением отмечаю, что на блокпосте нет окурков и вообще мусора, что в привычное укрытие из мешков с тентом вместо крыши ведёт дорожка из щитов, заканчивающаяся защитной решёткой радиатора — примитивная обчищалка для обуви. Поодаль емкость с водой и щётка, всего в полуметре — полторашка с водой: примитивный рукомойник и… полотенце! Кругом грязь несусветная, распутица развезла дороги, чернозём пудами облепливает берцы и сапоги — ног не вытащить, а у них вода, обчищалка, щиты, рукомойник! Окопы вээсушников — сплошь обрывки тряпья, бумаги, пакеты, пластик, а здесь, в шаге от передовой, — идеальный по фронтовым меркам порядок и чистота.

Нет, таких не одолеть! Они непобедимы!

В тот день мы пробирались в небольшое сельцо, где квартировали белгородцы. Накануне дозвонился до Димы Быстрикова (давний знакомец, еще из осенних «найдёнышей»), договорились встретиться в тыловом Старобельске, но потом время и место переносили несколько раз, пока не остановились на фронтовом селе. Зная те места, гиблые и бездорожные, выехали еще затемно, педаль газа то и дело упиралась в пол, чтобы вернуться засветло, иначе запаркуют на любом блокпосте на всю ночь, и никакие документы не помогут. И всё же уже за Старобельском сначала упала скорость, и уже третья казалась крейсерской, а потом и вторая, асфальтированное полотно сменилось стиральной доской, а потом и вовсе машина заныряла в бесконечных воронках, словно шлюпка на крутых волнах, и за Новой Астраханью ехали уже крадучись. «Соболь» высок и мягок, потому «корабельная» качка не очень выматывала, и всё же по возвращении усталость подрезала, как коса траву.

Фронтовые дороги — это отдельная песня. Это не только паханое-перепаханое всем стреляющимся и взрывающимся дорожное покрытие. Это захватывающая «Книга Тайн», которую ты прочитываешь с замиранием сердца, разгадывая тайнопись, автор которой — война. Вот здесь работали РСЗО: ишь как испятнали густо и плотно дорогу, прихватив краешек поля. А вот это мины — небольшие округлые воронки, аккуратные, с ровненькими краями. А это били по колонне настильно из вон той посадки — воронки каплевидные с вытянутым к артзасаде горлышком. А вот этот укроповский танк, «припаркованный» на обочине, снаряд или ПТУР «взял» сзади: попадание под башню, взрыв, детонация боекомплекта, и башня летит метров на тридцать, ломая деревья. На днище корпуса танка — горка белёсого пепла: всё, что осталось от экипажа. За крутым поворотом дорога карабкается вверх: идеальное место для засады. Сваленный в кювет обгоревший остов «Урала», разбитые ящики, обрывки упаковочной бумаги… Кому-то из наших здорово не повезло: её Величество Госпожа Удача — дама капризная, отвернулась от ребят. Останавливаемся, проходим немного вперёд. Понятно: либо отстал от своих и стал добычей, либо шёл в одиночку, выполняя приказ….

Идём в лесопосадку — широкую и по-прежнему густую даже без листвы. Стреляные гильзы густо засеяли пожухлую траву под стволами акаций и клёнов. Вот одна лёжка, вот вторая, третья… Шесть, хотя, может, и больше, но явно выделяются только шесть. Ветки обращенных к дороге кустов срезаны ножом: готовили сектор обстрела. А вот и РПГ-26: приткнулся сиротливо под кустом терна с синими ягодами сизого налёта. На прицельной мушке марка «5» — пятьдесят метров. Всадили как в копеечку, разом полыхнула машина. Да, работали профи. Пятеро правши, один левша: лёжка справа от ствола клёна, значит, прикрывал правую часть тела. Уходим, осторожно ступая, чтобы не нарваться на растяжку.