Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 54)

Познакомились. Наталья Ивановна, семьдесят четыре года, работала в Русском культурном центре, но его закрыли после четырнадцатого, сейчас помогает в храме и преподаёт в музыкальной школе.

Говорила, что пела — красиво, мелодично, поставленным голосом, без пауз, но с выражением, а у нас комок в горле и слёзы. Диво дивное, как же она выжила в этом аду, выдюжила, не сломалась. Какой силой наделил Господь эту женщину, когда даже мужики ломались.

Поведала историю освоения земель донбасских, немножко о жизни в Советском Союзе, как начиналась украинизация, как из русского города стали лепить галичанский хутор. В весенних боях больше всего пострадал их район. Сюда часто приезжают киношники — целый квартал разбит и обезлюдел, вот и торопятся снимать, пока не отремонтировали. Пусть не торопятся: пока очередь дойдёт — воды немало утечёт.

Люди ушли с началом боёв. Осталось десятка три, да и тех быстро уполовинили: одиннадцать мужчин похоронили здесь же во дворе. Они во время обстрелов со двора уходили последними — двери в подвал узкие, вот женщин вперёд и пропускали, собою прикрывали, а их осколки косили. Когда город освободили, то во всем доме осталось семеро жильцов, а в своём подъезде она одна-одинёшенька, не считая кошек. Зато сейчас в доме живут аж пятьдесят пять человек.

Когда началась война — она так и сказала: война, — то войск в городе было мало. Зато сразу же появились чуть ли не на следующий день и стали сначала убеждать покинуть город, а потом открыто говорили, что никакого Северодонецка на карте нет, что мы все русские и нас надо расстреливать, чтобы мы убирались из города, иначе будем убиты. Вот люди и стали уезжать: кому охота с жизнью расставаться?

В одном крыле дома квартировали вээсушники, в другом — нацбат. Между собою не ладили, от случая к случаю открывали стрельбу друг в друга, а попадало мирным. Нацики любили развлекаться: ставили миномёт в машину и ну по кварталу гонять да постреливать по квартирам и этажам.

Сумерки заползли во двор, сгустились в подъездах, и надо бы торопиться: ночью на дороге легко можно и на ДРГ напороться. Тайком от ребят сунул ей пятитысячную купюру, но Наталья Ивановна, зажав её в кулачке, со слезами на глазах стала отказываться, извиняться за то, что приняли её за нищенку. Нет, у неё всё есть, она раз в неделю получает гуманитарку, которой хватает и для себя, и для прибившихся к её очагу кошек. Что воду привозят раз в неделю и что недавно получила пенсию — авось и до конца месяца хватит. Тимофеевич курил одну за другой сигареты и отворачивался, пряча блестевшие глаза, а руки подрагивали. Витя как-то стеснительно, словно боясь обидеть, тоже совал ей в руки деньги, а она со слезами просила простить её и благодарила.

На следующий день купили фрукты и специально заехали к ней по пути в Попасную. Жила она на седьмом этаже, лифт, конечно, не работал, на лестничных пролётах вовсю шалил ветер. На лестничной площадке пятого этажа в углу самодельная печурка с трубой в незастеклённое окно. Лестница выметена, даром что не вымыта, да и то потому, что воды нет.

Нас она увидела из окна, как только во двор въехал наш пикап. Открыла дверь да так и ждала нас, пока мы поднимались. Узнала, обрадовалась, привычные извинения за невольное привлечение к себе внимания. Квартира в три комнаты, да только для жизни одна приспособлена: окно фанерой забито кое-как да одеялом утеплено, но дует вовсю. На стенах, на подоконнике, на пианино — буквально всюду иконы, иконы, иконы…. И от самой Натальи Ивановны исходила какая-то благость и даже святость.

Два обогревателя включает только на ночь, хотя платить за электричество будут только с февраля. Газа нет, вода привозная — три раза в неделю привозят. Набирает пятилитровки и тащит на свой этаж, да и то если успеет — днём-то работает.

Расположились в комнате кто на чём, она говорила, мы слушали. У ног клубком шерсти — старый лохматый кот. Не мурлыкает, как котам подобает, а смотрит настороженно и с прищуром, словно целится. Подобрыш Натальи Ивановны — тоже ведь тварь божья, как не пожалеть, не приютить. Вот и коротают ночи вместе — всё не так скучно.

Ни жалоб, ни даже сетований на нужды от неё так и не услышали. Всё больше о том, что наконец-то снова в России. Что может говорить на родном русском языке, веру предков исповедовать, безбоязненно в храм ходить. Что война ушла и как только переживут зиму — обязательно переживут, иначе нельзя — всё изменится к лучшему. Что беспокоится о двоюродном брате — остался в Артёмовске. Она так и сказала: Артёмовск, а не Бахмут. Из родных у неё только он и остался — муж и сын ушли в мир иной.

Уже замечено: мужики слабее. Мужики ломаются, начинают горе своё заливать, как будто у других его нет, опускаются, порой на ствол ложатся или в петлю лезут, а женщины… Женщины гнутся, да не ломаются. В дом вернулось трое мужчин — в разных подъездах живут. Пьют. С утра до ночи. Что пьют и на что — одному Господу известно. Наталья Ивановна пожалела, помогла устроиться в храм дровишки колоть, по кухне помогать да прибираться, только двое сразу ушли, а третий дня через три. И дармовая похлёбка не удержала. А Наталья Ивановна жалеет их и молится за души их неприкаянные.

Она проводила нас до подъезда, перекрестила вдогонку, а мы думали, что не имеем права не победить этот сатанизм, который вновь терзает землю Русскую. Мы не имеем права быть слабыми, распускать нюни, стонать, что того нет или иного не хватает. Что-то холодно, то жарко, то ботинки жмут, то мины шарахают. Стиснуть зубы, затянуть поясок (кое-кому и выше талии не мешало бы) и идти только вперёд. Чтобы нам не доживать свой век в разрушенных домах и в одиночестве. Чтобы мы не пережили своих детей. Нам обратного пути нет.

Осталась у нас в Северодонецке родная душа — маленькая женщина, несломленная, несгибаемая, центр силы и веры, центр притяжения. Мы вернёмся, Наталья Ивановна, мы обязательно вернёмся и будем возвращаться каждый раз, оказываясь на этой растерзанной, но благодаря вам оживающей земле.

Эту дворнягу встретили у храмового комплекса на окраине Северодонецка. Не попрошайничала, но смотрела грустно и мудро, надеясь на нашу сообразительность. Съела лепёшку с удовольствием и степенно, как и подобает даме в годах. Правда, с хитрецой собачка оказалась, потому и звали её Жулька. Видно, повидала она на белом свете немало: и шерсть по бокам высеребрило, и пышные «бакенбарды» сединой взялись, и лапа передняя отсутствовала напрочь. Сторож с нотками осуждения молвил, что облаяла Жулька проезжавших мимо на БМП нациков, а те подвернули к обочине, да и переехали ей лапу. Хотели совсем задавить, да завизжала Жулька пронзительно и рванула в последний момент, покатившись в кювет. Смеялись нацики, увозя на траках измочаленную собачью лапу, а матушка бросилась к дворняге и зажала рану. Умерла бы собака — слишком много крови потеряла, да только матушка отваром трав целебных обмыла обрубок, перевязала, уколола что-то. В общем, выходила.

— Ишь ты, а на вас она не лаяла. Чужих не любит, а вот вас не тронула.

— Так мы ж, как и она, укров не жалуем, — засмеялся Витя. — И иногда кусаем при случае. Теперь мы с них и за твою лапу спросим по всей строгости.

Жулька встала на задние лапы (!) и прижала на мгновение голову к Витиной ноге. Она поверила, что мы отомстим нацикам и за её лапу.

Мы опять в Попасной. Что может тянуть в этот город-призрак, точнее, в то, что лишь контурами напоминает город? Вроде бы и фасад сохранился, только дворовой стороны нет — груда кирпичей, обломки плит, мебели, утвари: годами наживали, а в одночасье лишились люди нажитого. Город обезлюдел: кто подался в места тихие, а кто и вовсе из жизни ушёл. Сейчас что-то около полутысячи осталось, но точно никто не скажет, а было за четверть сотни тысяч. Впрочем, уехали не все: до сих пор в заваленных квартирах да подвалах нет-нет да и найдут погибших. Остались. Навсегда.

Без нужды в подъезды не заходят: можно и на растяжку нарваться или неразорвавшийся снаряд. Обживаются военные, да и то выбирают подвалы понадёжнее. Кошек не видно, а редкие осиротевшие собаки уже прибились к бойцам. Что ни говори, а такой «звоночек» крайне нужен: залился лаем — значит, чужие, значит, предохранитель мгновенно вниз, затворная рама передёрнута и патрон в патроннике. Да и без людей собакам в городе не выжить — кусок какой-никакой, а перепадёт от сердобольной души.

Накануне нашей материализации в развалинах погибшего города накрыли соседний дом «хаймерсами»: двое погибших, трое раненых. Движения по улицам и дворам практически нет, разве что проедет машина или пройдёт пара-тройка бойцов. Вот и эти за водой отправились, да не повезло. С кровушкой водичка, нелегко даётся.

Но сегодня день выдался на славу: морось и плотный туман, так что беспилотникам выходной. Зато для ДРГ раздолье: сам любил в своё время «погулять» именно в дождь, туман или метель.

Пока Тимофеевич и Витя разговаривали с бойцами, взяв в охрану Женьку (луганчанин, из луганского Свердловска, доброволец), я отправился бродить в поисках подходящей натуры для будущих съемок, а заодно запечатлеть что-нибудь подходящее на фотоаппарат. Объектив слабенький, впечатлений не передаёт, но всё же хоть что-то…